1

Земля вдруг затряслась и загудела, что-то непрерыв­но трещало, будто стреляли из пулемета. Шамси, весь дрожа, приподнялся. В предутреннем сумеречном свете он увидел, что по большаку с грохотом одна за другой неслись запряженные вороными конями тачанки, а за ними во весь опор мчался эскадрон конников.
Сердце Шамси заколотилось. Он рывком потянулся за винтовкой. Здесь! Винтовка, к счастью, лежала тут же, рядом... Конники успели уже отдалиться и скоро скрылись из глаз. Чьи же они? Наши? Или отряд Махно? На дороге больше никто не показывался. Шамси протер глаза, осмотрелся кругом. Он сидел на дне глубокой канавы чуть в стороне от обочины. Лихо, нечего сказать! Ну, а если бы тут появились махновцы или разведка белых? Он как будто увидел перед собой сурового ротного командира в сдвинутой немного набок каракуле­вой папахе, хмурившего густые седеющие брови: «Гм! И это солдат, воин! Гм! Защитник революции!.. Смотри ты, а!..»
Шамси, словно он и в самом деле стоял перед рот­ным, смущенно пожал плечами, поежился.
Хотя он все равно бы не выдержал, упал бы—не здесь, так где-нибудь там, впереди... ин десять дней учился на курсах санитаров, а вчера неожиданно курсы закрыли и всех распустили по своим частям. Когда они попытались расспросить почему, им ответили, что узнают на месте. Но все были рады. Кто его разберет, может, это и есть конец войны? Шамси сказали, что 132-й полк держит путь на Сиваш, и дорогу показал. Он прошел верст пятьдесят, а то и больше, но полка что-то не было видно. Не то уж они гонят слишком, не то пошли по дру­гой дороге. День шел, ночь... Ни следа! Когда вовсе из сил выбился и начали отказывать ноги, забрался вот в эту канаву. Видно, и сам не почувствовал, как заснул. А сейчас уже светает.
Шамси мучительно хотелось есть. Надеясь найти хоть что-нибудь, он стал рыться в солдатском своем мешке. Вот котелок, кружка, несколько обойм с патро­нами... Больше там не было ничего. Да, шайтан его по­дери, ведь вчера вечером он съел последний кусок хлеба, Шамси приуныл. Нащупав пальцами забившиеся в углы мешка хлебные крошки, он бережно высыпал их на ла­донь и, слизнув языком, принялся жевать. Рот ему стя­нуло и будто залило горечью, на зубах хрустел весок. Но и этих-то крошек было очень мало...
Закоченелыми от холода руками Шамси затянул распустившиеся обмотки, надвинул на лоб примятую вы­цветшую фуражку, поправил брезентовый пояс и, пере­кинув за плечо мешок, чуть не бегом пустился в дорогу.
Занимался день. Вон, словно в зареве далекого по­жарища, заалели по нижней кромке скучившиеся на горизонте облака, и по безмолвной степи разлился про­зрачный утренний свет. А вскоре, озарив всю землю, по­казалось огромное полукружье багрового солнца. Солн­це, точно спросонок, поднималось тяжело и нехотя. И все же с каждым мгновением становилось приветливее и, хотя еще не грело, немного снимало давившую на плечи тя­жесть, ночи.
Тут же, как бы радуясь пробуждению жизни в степи, из придорожной канавы выскочил заяц. Он сел на задние лапки, повел ушами и удивленно уставился на Шам­си. «Что ты ходишь здесь один?» — казалось, спрашивал он. Встреча в голой, холодной степи с этим маленьким живым существом, ободрила парня. Он остановился.
— Как дела, косой? Э-э, я и забыл, что ты по-татарски не понимаешь...—засмеялся Шамси и свистнул:— Фьить!
Заяц не спеша потрусил в заросли полыни.
Не успело солнце подняться, как его заволокли гус­тые облака. И между сизыми их бороздами, протянувши­мися по краю неба, проглядывали лишь желтые полосы лучей.
Сзади, со стороны России, с ее заметенных снегом по­лей и лесов задул ровный холодный ветер. Он колыхнул торчавшие кое-где сухие стебли подсолнуха, забравшись под тонкую шинель, прошелся по спине Шамси ознобом. И Шамси, потирая замерзшие руки, повесил половчее винтовку за плечо и зашагал, заторопился.
А впереди ни селения, ничего! Кругом все та же про­стиралась голая степь. С тех пор как прибыли они на врангелевский фронт, сколько раз и вдоль и поперек про­шли по этим удивительно однообразным землям Таврии! И всегда пешком, только пешком1 Но была и здесь, в степях, своя замечательная пора. Даже совсем недавно, всего несколько месяцев назад... По одну сторону дороги склонялись под собственной тяжестью бесчисленные, ог­ромные, словно блюда, венцы подсолнухов, по другую — неохватные глазом лежали баштаны арбузов: не успеешь, бывало, ножом дотронуться — пополам раскалывались, и такой аромат в нос ударял, а уж ко рту поднесешь — не оторвешься. Иногда, случалось, из-за подсолнухов улыбались им стройные, как сами подсолнечные стебли, девушки с голубыми, точно небо Таврии, глазами...