РЫЖИЙ ЗВЕЗДКА

(Первое мое горе)

I

О сплю в сенях, по-мальчишечьи раскинув руки и ноги, весь разметавшись на посте­ли, и вдруг чувствую сквозь сон, как мама шершавой своей ладонью поглаживает меня по голове.
— Вставай, сынок, вставай, — будто издалека доно­сится ее ласковый голос, — больно уж ты заспался. Твои дружки давно на улице, и Хакимджан там...
Уши мои слышат, а глаза никак не хотят раскрыть­ся. Сон, будто дурманом, окутал все мое существо, и я даже шевельнуться боюсь, чтобы не спугнуть его.
Немного погодя мама снова окликает меня. Я уж и сам малость очнулся ото сна и навострил уши. На улице всхрапнула лошадь, проскрипела чья-то телега. И совсем рядом, во дворе, фыркнула наша кобыла. Это она всегда так — вроде бы говорит «спасибо», когда ей корм задают. Только с чего она средь бела дня дома оказалась?..
Мне и в самом деле пора вставать. Но, видно, успел уже я с ленью спознаться. Да и понежиться был не прочь. Ведь старшие обычно от зари дотемна заняты, по хозяйству хлопочут. Когда еще перепадет случай — по голове тебя погладят.
Я смотрю из-под опущенных век в отворенную дверь. Вон прошел отец.
— Хи-и! Неужто малый доси в постели валяется? —раздался его голос. — Чего не разбудишь? И не ведает небось, что кобыла жеребенка ему привела!
Жеребенке? Тут я вскочил мигом. А как же иначе! Ведь жеребенок — самое дорогое, самое желанное, что только и может быть у деревенского мальчишки!
Выбежал я во двор и от радости чуть языка не ли­шился Вот он. вот долгожданный мой жеребенок! Растопырил гонкие, как палки, длинные ноги а. едва на них удерживаясь, сосет матку. Жеребенок был рыжий, а по хребту у него тянулась узкая, с палец шириной бурая полоса. Передние нош белые до колен, и на лбу — пятно белое, звездочка. Отец стоял возле меня, заложив за спину руку, и гоже радовался, глаз с жеребенка не сводил.
— Наша-то вороная давно подыскивала подходя­щего жеребенка, — проговорил он, улыбаясь.
— Чего же так долго?
— Ишь ты! Думаешь, легко? Часто ли эдакие кра­савцы попадаются? А вчера в ночной встретила вот его в белых-то чулках и порешила на нем остано­виться...
На душе у меня сразу потеплело, и я ласково взглянул на вороную. А то она не очень-то была доброй, случалось, и близко не подпускала к себе. Да вдобавок еще у нее бельмо на глазу И соседские ребята прямо задразнили: у вашей, мол лошади глаз отмерз!
Теперь уж я им рта рас крыть не дам Отмерз? И с отмерзшим-то, скажу, глазом вон какого жеребенка привела!
Но вороная кобыла оказалась не столь отходчивой Только было шагнул я к жеребенку, хотел по спине его погладить, как она страшно озлилась, запрядала уша­ми и, оскалив крупные желтые зубы, дернула головой, точно укусить меня собиралась.
— Чу! - Отец скорее потянул меня к себе.—Не вздумай подходить к ним! Видишь, серчает.
Прошло несколько недель, и мы начали запрягать вороную в недальние поездки. То с лесной поляны сена немного привезем, то зерна самую малость на мельницу свозим. Поначалу жеребенок всего боялся. Стоило кому крикнуть шибче или калиткой хлопнуть, он так и вздрагивал. А когда, бывало, едем куда, все в оглобли тыкался. Путник ли на лошади попадется навстречу, или собака из подворотни тявкнет, тут же норовил к матке своей прижаться.
Уммикемал-апай1, старшая моя сестра, сшила жере­бенку ожерелок из голубого сатина, и мы повесили ему на шею бубенчик. Качнет жеребенок головой, и бубенчик заливается, будто звенят, сыплются серебря­ные монетки.
Я забросил все игры и целыми днями возился с жеребенком. Перво-наперво, чтобы от сглазу его уберечь, подвязал под челку махонький амулет — сам из можжевеловой ветки состругал. В гриву ему кумачо­вые и всякие цветные ленты тряпочные вплел.
По утрам я просыпался переполненный радостью, хватал ломоть хлеба и бежал к нему, к Звездке рыже­му. Первое время, завидев меня, он испуганно жался к матке. Но потом привыкать стал. Позовешь его, оклик­нешь: «Бахонька-бахонька!», он ушами поведет, оглянется. А там вижу, ноздри у него начинают шеве­литься, к хлебу принюхивается. Дальше и вовсе осме­лел, приучился мягкими, серо-сизыми, как пепел, губа­ми хлеб с ладони схватывать.