ПЕРЕД БУРЕЙ

1

Хотя давно уже было известно, что Вэли-абы должен вернуться, он приехал, когда его не ждали, не известив о себе. После того как ему оторвало кисть руки, он, пожалуй, с полгода пролежал в госпитале, а в последние месяцы од него каждую не­делю приходили письма, написанные вкривь и вкось левой рукой. О том, что Вэли-абы руки лишился, нам сообщил с войны Алексей, его друг из зареченских кряшенов.
«Сказал как-то В эли,— писал он,— что согласен без ноги остаться, лишь бы голова да руки были целы, так на другой же день, будто назло, немецкий снаряд руку ему отхватил...»
Не было с тех пор дня, чтобы Минзифа-джинги не плакала, слезами не обливалась.
— Как увижу кого с деревянной ногой или безру­кого, так и вздрогну с испугу»—говорила она.— Жить-то как будем, господи? Одной рукой он и лошади не запряжет, и сена не скосит! Ведь калека он теперь, калека!
Я никак не мог представить себе Вэли-абы калекой. Помнится — я еще маленький был тогда,— б какой-то уличной драке он один вышел против нескольких си­лачей и побил их. Отец поругал его, «длинным дура­ком» назвал. Но по тому, как он усмехнулся в усы, чувствовалось, что по сердцу была ему храбрость сына.
Отец когда-то силой женил его на нелюбимой де­вушке. Сначала Вэли-абы наотрез отказался, велел пе­редать отцу; пусть, мол, сам на ней женится, коли хочет, а я не желаю. Но отец только вожжами ему погрозил.
Сыграли свадьбу. Молодая души в муже не чаяла, а Вэли-абы видеть ее не хотел. Я сам слышал однажды, как он рассказывал:
«Не любил я ее, и все! Стоило до нее коснуться, ну, прямо мурашки по коже бегали. Ляжем спать, отвора­чиваюсь от нее. к стенке жмусь, а она ко мне льнет...»
Оказывается, Вэли-абы в лицо ей говорил: «Уходи! Уходи! Не стану я с тобой жить!» А та плакала, умо­ляла: «Любый ты мой, милый ты мой! Позволь прахом быть у твоих ног, не гони!» Помучилась она так и захворала, потом родители обратно в свою деревню ее увезли. А Вэли-абы нашел жену по душе, нынеш­нюю Минзифу-джинги.
Как раз в день приезда Вэли-абы Минзифа-джинги с утра прибегала к нам. Отец еще сидел на саке, грел после чая ноги о самовар.
— Заходи, невестка, заходи!— приветливо встретил он ее.— Как детишки? Здорова ли?
По старинному обычаю, невесткам не полагалось разговаривать со свекрами. Поэтому джинги сразу шмыгнула в стряпной угол и стала отвечать через маму. Она говорила шепотом маме на ухо, а та громко передавала ее слова отцу. Не радостную весть принес­ла джинги. Сегодня спозаранок явились к ней староста с десятником и потребовали для казны или одну из двух овец, или козу. У ребятишек валенок на зиму нет и вся одежа износилась. Что она сделает из шерсти одной овцы? А козу отдаст, так ребятишки без моло­ка останутся.
— Когда в подворный налог с десяти хозяйств одну корову сдавали, невестка вроде вносила свою долю?— спросил отец, обращаясь не то к маме, не то к джинги
Да, она вносила деньги.
— Недавно с семи дворов одну корову брали, тог­да как?
Тоже внесла, овцу ей пришлось продать.
— Ну и довольно! Нельзя ребятишек обездоливать. И так уж в полный разор пришли. Где это видано? И солдат поставляй, и всю царскую рать корми, и в обоз езди с единой своей лошадкой... Хватит с них то­го, что взяли! Вот Вэли, бедняга, без руки...
Отец не договорил, отвернулся, чтобы скрыть высту­пившие на глаза слезы.
Мама достала с печки валенки, поставила перед ним; поглаживая, точно то были пушистые котята, носки теплые подала.
— Уже то великая радость, что остался живым Вэли,— мягко проговорила мама.— Каково было бы, ежели бумажку с черной печатью получили? Благода­рение богу, что так отделался.
Отец явно был сердит на самого себя за проявлен­ную слабость: разозлило его, что дождался женских утешений. Он со стуком отодвинул лежавшую на вер­стаке оконную раму и, чуть повернувшись к джинги, решительно сказал:
— Ничего не давай, даже курицы! Хватит!

2

За окном сгустились вечерние сумерки. Вдруг на крыльце у нас послышались тяжелые мужские шаги, А затем, заполнив собой весь дверной проем, на пороге появился Вэли-абы! Почему-то в глаза прежде всего кинулись его густые усы, блеснувшие из-под них бе­лые зубы. Я приметил, как дрогнули на миг углы его губ, когда отец вскрикнул: «Сынок!», словно перед ним был не рослый мужчина, а ребенок.