ПАРЕНЕК, В КОТОРОГО БЕС КНИЖНЫЙ ВСЕЛИЛСЯ

1

Мы и в следующем году ездили в Ямаширму. И так же долгие месяцы кочевали из дома в дом. В ту зиму мастер начал доверять мне куда более сложные работы, чем прежде. Сам я вроде тоже примирился со своей судьбой. Как бы то ни было, не помню, чтобы стоял в часы заката у калитки, высмат­ривая родную Яна салу.
А вечерние посиделки проходили уже без зимогора. Он опять пропадал где-то без вести, без следа. Порой его отец захаживал к Сафе-абы со своими печалями.
— Что за малый у меня? — сетовал он.— «Давай, говорю, оженим, сынок». И слышать не желает. «Без того, мол, нищих предостаточно». Чего он ждет? Ка­кую думу в голове держит? А голова у него крепко работает. Он и газеты читает, и книги. Иной раз про царей, про министеров рассказывает, да не по нашему разуменью разговор-то! Сидишь перед ним обалдуй обалдуем!
Видно, безутешное было горе у старика.
— Тебе не открывался, часом? — как-то спросил он у мастера.— Неужто правду сказывают, что в прошло-зимье с каторги бежал? Таки не говорил ведь малый, где бродяжил...
Зато насчет Мазлюмы дошли хорошие вести. На­стояла девушка на своем, уехала в медресе, учитель­ницей решила стать...
На третий год, однако, я остался дома. Отчего? По какой причине раздумали портновскому ремеслу меня учить? Со мной об этом разговоров не вели. Скорее всего, не до дальних проглядок было тогда отцу, да­вила нужда, забота каждодневная.
Что и говорить, жизнь не оставляла мне досуга ни оглядеться, ни забыться в детских забавах. Зимой ру­ки мои, можно сказать, не выпускали вожжей: мы с соседом, дядей Гайни, нанимались к баю дрова в Арск возить. А лишь стают снега и прорвется санный путь, лишь проляжет по земле первая колея, опять я в поле, в лесу, а то на пашне у помещика. Так и получалось: начинаешь с весенней слякотью, кончаешь с осенней порошей. Солнце ли припекает до самых мозгов, ли­вень ли холодный до последней нитки мочит, градом ли бьет или ветром хлещет,— ты всегда на пашне.
Когда поднимаешь ожесклые, твердые, как камень, пары, тебя, едва-то и видного за плугом, отшвырива­ет рукоятью, сшибает с ног. В пору слепней растре­воженная лошадь начинает дурить, взбрыкивать, а то и вовсе кидается в сторону, волоча тебя за собой. Вко­нец вымотаешься, ноги еле бредут.
А дома за ужином ложку поднять не можешь,
— Эх, сынок, и суставы у тебя еще не окрепли, а уж так-то калечишься!—говорит мама, и слезы на­вертываются ей на глаза.
Ей, наверное, очень хотелось накормить сына не­вкуснее. Да откуда было взять? И она, опустив голо­ву, словно виноватая в чем, ставила передо мной все тот же хлеб, ту же картошку.
Соседи барана закололи, сусло на солоде варят — к сабантую готовятся. У нас же подолгу мясного ва­рева не бывает. Нельзя же последних овец лишиться! И отчего мы в такой разор пришли? Пожалуй, отто­го, что отец прибаливать стал: одышка прямо с ног его валит. Вдобавок, земли у нас мало, что ни год — хлеба до нового урожая не хватает.
Однако не только здоровье, но и душа, кажется, надломилась у отца. Было похоже на то, что рушилось многое, во что он свято верил всю жизнь.

2

Как-то под вечер заехал к нам проездом старый мулла. Отец по какой-то причине с муллой нашим не ладил и при случае привечал вот этого — из соседней деревни.
Муллу отец встретил приветливо, но был чем-то обеспокоен и даже после того, как выпряг лошадь и закатил тарантас под навес, медлил, не вел гостя в дом,
— Вот незадача! — проговорил он наконец, погля­дев на тусклое небо.— Чем угостить вас, хазрэт? Ведь шариат не дозволяет скотину после заката резать!
— Нет, друг Башир, дозволяет, дозволяет, ежели в доме есть путник. Виден ли отсюда дым моего очага? Не виден. Следственно, меня вполне можешь почесть за путника!
— Ай-хай, хазрэт, не ошибаетесь ли?! — засомне­вался отец.— Не сказано ли в божественных речениях, что мясо скотины, забитой после захода солнца, в пищу непотребно?
Мулла погладил седеющую бороду, засмеялся:
— Помилуй, Башир, неужто не веришь? Разве не я по много раз в году Коран от корки до корки читаю?