ОХОТА

Сам я охотник, зверолов. Прихвачу ружьишко — и пошел по лесам, по полям. Сколько километров отша­гал,— не счесть, мест, где не побывал, не найти. Й зверя за свою жизнь взял порядочно. Одних косолапых по­стрелял столько, что хватит на ушанки целой дивизии. Л кто не форсит в моих лисьих воротниках, в мягких шубах! Волков сколько добил? О-о, лютый, опасный зверина. Уложишь наповал, а он глядит на тебя — и лютой ненавистью исходит, зубами клацает, горло тебе готов перегрызть.
А фашист, этот в тыщу раз злее самого лютого волка. Сытый, волк уходит в логово, а у фашиста но­ров — жадный, глаз — завидущий, человеческой кро­вью никогда не насытится.
Побродил я в лесах порядочно, всякого зверя видал, а такого хищного, вечно голодного, ненасытного, лютого и бесстыжего, как фашист, честно скажу, не встречал. Ничего, недолго осталось, не уйти ему от нашей пули. Из-под земли вытащим!
Приехали мы на фронт, а командир говорит:
— Выбирай, Шаяхметов! Какую тебе винтовку? Я отвечаю:
— Хорошую давай, товарищ командир. Меткую, что­бы снайпером стать. Охота мне потешить душу, пощел­кать проклятого фашиста.
Так и началось. Дали мне настоящую снайперскую винтовку, с хитрым биноклем перед мушкой, и пошла у меня потеха. Знай хожу себе на охоту. Сначала од­ного шлепнул, потом другого, третьего, такая страсть меня охватила, будто я дома, на осенней охоте. Шле­паю фрицев, а в сердце радость кипит, когда на земле хоть одним фашистом меньше становится. В неудачный день одного сшибешь, а повезет — сразу тройку поло­жишь.
Тут ребята обязательно заводить станут, всякую подначку выдумывать:
— Шайдулла-то нагнал на фрицев страху. Как засе­кут его, так сразу душа в пятки уходит...
Конечно, я на всякую подначку ноль внимания, охо­та, она крепких нервов требует, спокойно постреливаю фашистов. Пятерых уложил, десятерых, пятнадцать... После каждого аккуратненько, словно пастухи на посохе, зарубки на палке делаю. На одного фрица — одна зарубка, на двоих — две, чтобы точно счет шел, без ошибок. С одной стороны палка совсем пестрая стала, только вот незадача: одна мелочевка идет на мушку. Солдат или унтер, ефрейтор или солдат, словом, всякая мушера. Бить одних зайчишек и мальцам надоест!
— Ну,— говорю я себе,— дальше так не пойдет, по­ра добывать зверину покрупнее, посолиднее. Одно рас­стройство выходит, а не потеха!
Однажды собрался я основательно, двинул на охоту подальше. Где ползком, где на карачках пробрался до самых немецких окопов, подобрал вполне приличное местечко, затаился. Прямо под носом у фрица, век никто не подумает, что снайперы доберутся сюда. Лежу час, другой, жду, всякие мысли обмозговываю. Дождал­ся-таки, гляжу: чуть слева будто ворохнулось что-то. Ага, что бы это такое? Прямо наверх фашист высунул­ся. И погоны важные, и одет чисто, мундир не мятый, не замызганный, а с иголочки, на груди всякие желе­зяки поблескивают, в руках бинокль.
— Оно,— говорю я себе,— вот это добыча! Ну-ка хлопнем его половчее.
Фашист совсем над сараем поднялся, биноклем во нашей стороне зашарил, раза два на меня глянул. Важ­но держится, хозяином, как будто на свою землю при­шел. Ах ты собака! Осердился я страшно, в такие мо­менты охота бывает ударить врага прямо под сердце, без промашки. Стиснул я зубы, навел мушку прямо под левую грудь, плавненько нажал на крючок. Он, ми­ленький, и не пикнул, кулем кувыркнулся. А я, чтобы понадежнее, приловчился — и прямо в темя еще раз шлепнул Фрица. И хватят. Все-таки много —две пули негодного фашиста! Зато, когда вернулся в блиндаж, потешил душу —сделал на палке здоровенную зарубку.
Жалко, что ли?!
А в другой раз пошли мы на потеху с Рябковым. Дружок у меня есть. Устроились, взяли под наблюде­ние занятую немцами деревню. Фрицы наловчились, сволочи, как кроты, зарылись по щелям, не высовывают­ся. Боятся. Только покажется немец, а мы его щелк, словно муху.
Все-таки к вечеру один отчаянный выискался. Вы­брался из норы, словно блудливый кот по сторонам позыркал, ворота стал ломать. Всю деревню начисто растащили, ни одного плетня не оставили, видно, замер­зать стали, за ворота взялись.