О ЧЕМ ПЛАЧЕТ СКРИПКА!

1

Жила у нас в заречье старушка по имени
Бикэ. Взрослые недолюбливали ее, по­смеивались над ней, называли вилявой, и туда, мол, тянется, и сюда. Иногда и похлестче слышались слова: выродок-де она.
Но не принимало их наше сердце. Как можно было говорить такое о бабушке Бикэ? Почему это она выро­док? Отец как-то сказал, что Бикэ — самый несчастный человек на свете. Не оттого ли, что она была слепой на один глаз? Нет, не могло этого быть, ведь никто вроде и не замечал ее слепоты.
Бабушка Бикэ была неразнимной частью окружаю­щего нас мира, как тихая речка Бунда, студеные род­ники под горкой. Без бабушки Бикэ чего-то не хватало бы Янасале, стало бы скучней.
Порой с улицы доносится тихий говорок. Прислу­шаешься и сразу узнаешь: это бабушка Бикэ идет, сама с собой беседует.
Вот зальется в лае соседская собачка. И тут же раз­дается сетованье бабушки Бикэ. Голос у нее хриплова­тый, и говорит она немного в нос.
— Чево ты корло дерешь,— бормочет она,— зубы скалишь?
Как многие кряшены у нас, она вместо одних букв вставляет другие, и оттого мы особенно любим слу­шать ее.
— Небось сотню раз прокожу мимо твово носа, и ты сотню раз облаиваешь меня! Кляделки-то твои кде? Совесть твоя кде? Тьфу, тьфу! Со мной на пару ста­ришься, а разуму не набралась. Косподи!
Бабушка Бикэ, пока пройдет по деревне, и с зашипевшим на нее гусаком потолкует, и с отбившимся от матки, напуганным ягненком. Она уверена, что все на земле имеет душу, только не всяк говорить может. И камню, о который споткнется на дороге, она мягко выразит обиду, и крапиве у забора.
— И-и,— скажет,— бестолковая! Уж не вытерпела, ожкла! Ядовитая ты! Зло, стало быть, на меня имела!
У бабушки Бикэ найдется слово и для каждого встречного, и для каждого дома, мимо которого она проходит. В летнюю пору, поравнявшись с нашим са­дом, она заохает:
— Ох, и запаки, запаки, блакословенье косподие! От сирени-то, от цветиков Башира-абзы все круком раем стало. Уж так дыканыо лекко, так лекко! Блако-слови ево косподь...
Когда бабушке Бикэ приходится в татарский дом заглянуть, уже перешагивая порог, она бормочет что-то вроде «Бисмиллы». Не забывает повторить его и поднося ко рту чашку с чаем или еду. Но если во вре­мя чаепития или доброй беседы вдруг зазвонят коло­кола, бабушка Бикэ вскочит и, перевязывая на ходу платок на русский лад, бежит в церковь.
Люди смеялись над этим. А на расспросы наши ба­бушка Бикэ без хитрости, без притворства выкладыва­ла все, что было у нее на душе:
— И-и, детушки, для вас — сказка, а для меня — истина. Сама я — Бикэ, старик же мой — Икнат. На кубах у меня — бисмилла, на круди — крест. Обоим нам помирать приспела пора. Косподи, как быть-то теперь? Русский аллак коворит; моя вера правильная, татарский аллак то же про свою толкует. Они на небе никак не помирятся, а поп с муллой — на земле. По­куда в небо не попадешь, не узнаешь, кто и прав-то. Вот я и услужаю им обоим, может, какой из аллакоз сподобит меня милости своей.
Кряшенам-то лучше,— стоит на своем бабушка Бикэ, когда пререкаются с ней тетушки-татарки.— Нам не один, так друкой аллак подможет. А у мусульман — один аллак. Деды-то, знаете, что коворили? «Пару имеешь, считай — одно имеешь. Одно имеешь — ниче* во не имеешь!» Вот так!

Весной один из кряшенов позажиточней расшумел­ся; я, мол, на хутор переселюсь, землю, что под коно­пляником, себе отрежу. Крепкие мужики, вроде Гайнуллы-джизни, Сарника Галимджана, Вэли-абы, похва­тали дубины, батоги и пошли на кряшенскую сторону. Страшно было смотреть на то побоище! Озверевшие люди носились с помутившимися глазами на улице, нанося друг другу сокрушительные удары. Кто-то хва­тался за голову и падал навзничь, у одного ломалась рука, у другого — нога. По всему заречью слышались крики, плач, мольба. Жены пытались уговорить мужей, матери — сыновей. Но, видно, у тех кровь застила гла­за, они с диким ревом продолжали биться.
В это время появилась бабушка Бикэ и, сорвав с го­ловы платок, размахивая им, кинулась прямо в гущу драки, под батоги. И тут поднявшиеся для удара руки опустились.