КТО УБИЛ СОЛОВЬЯ!

1

Маленький, я считал, что отцы почти все бывают характера жесткого и руку имеют тя­желую. Не случайно, видно, взбрело это мне в голову. Помню сам, как сердито смотрели в минуту гнева зе­леновато-голубые глаза отца и наводили на нас страх, какие твердые, сильные были у него руки. Это я на се­бе не раз испытывал.
Отцу в то время, как я начал что-то соображать, уже перевалило за пятьдесят, и был он крепок, широ­коплеч. В темно-русых его волосах не проглядывалось ни одной сединки, голос густой, мелкие, ровные зубы удивительно белы. Но белизна этих красивых зубов показывалась в улыбке не часто, а уж видеть отца хо­хочущим было для нас редким праздником. Слабость, нерасторопность, безвольность были для отца непере­носимы. Он терпеть не мог людей бестолковых, неуме­лых и дела с ними иметь не желал и не считался с ни­ми ни в чем.
Нас, детей, он учил по-своему. Рассказывали: за ба­ловство с огнем отец так настегал брата Хамзу крапи­вой, что его дни и ночи отхаживали, думали — не вы­живет, ведь ему тогда три или четыре года всего было. В прошлом году летом отец с Хамзой сено у нас в сен­нике складывали. Большими вилами отец прихватывал и подавал Хамзе такие вороха, что тот не успевал их раскидывать.
— Живей! — торопил его отец, но брат все равно не справлялся.
— Рохля! — вдруг с яростью крикнул отец и запу­стил в Хамзу вилами. Брат грохнулся наземь.
Вся побелевшая, выскочила из дому мама, я завопил от страха. Но брат ничего, хоть и свысока упал, тут же поднялся на ноги. А отец еще прикрикнул на него;
— А ну поторапливайся!
Даже в самые трудные времена я не слышал, чтобы отец жаловался. Не слышал, чтобы стонал, как бы тя­жело ни бывал болен.
Однажды в лютый зимний день он с утра уехал на базар. Во дворе завывал буран, в трубе гудел, бесновал­ся ветер. Окна будто льдом заковало, ничего нельзя было увидеть.
Вот уже и сумерки спустились, наступил вечер. В доме засветили лампу, а отца все не было.
Мама сходила поспрошать к соседям. Они давно во­ротились, но по дороге, как ехали с базара, его не ви­дали. Каждую минуту мама выглядывала в сени, выбе­гала к воротам. Металась, не зная, что предпринять, и приговаривала, едва сдерживая слезы:
— Господи, будто небо рушится. Так крутит — духу не переведешь. Глаз не дает раскрыть, ничегошеньки не видать! Что же с ним приключилось? Что он не едет?
Мы, детвора, словно котята, сгрудились вокруг, сло­женных на саке подушек. Буран на улице разыгрывал­ся все пуще. То плакал тонким голоском, то взвывал, как голодный волк, и этот вой нагонял на нас страшную жуть. Казалось, за окном свирепствовали, крошили все вокруг какие-то чудища-джинны. Казалось, что и скотине в хлевах угрожает опасность.
А отца все не было. Я ждал его, ждал вместе со все­ми, да и заснул.
Меня разбудил странный шум и стукотня в сенях. Вдруг в дверь ворвалось облако стужи. Потом в этом облаке показался отец. Он заледенел с головы до ног, и лицо у него было сплошь в сосульках. Моя малень­кая сестренка испуганно взвизгнула. Мама заохала, заплакала и принялась что-то развязывать, распуты­вать, пытаясь вызволить отца из залубенелой одежды. С трудом стянули с него чекмень, валенки, откололи
примерзшие к бровям и к бороде толстенные сосульки. Даже смотреть было страшно. Затем отца долго отти­рали, отпаивали горячим чаем и еще какими-то отва­рами.
Утром же, когда я проснулся, он уже стоял у своего верстака и работал.
Из всяких овощей — моркови, свеклы, капусты, вы­ращенных отцом на огороде,— мама пекла вкуснейшие пироги и еще разную снедь, а мы с удовольствием всё уплетали, похваливали. Но когда дело доходило до по­лива огорода, мы искали повод улизнуть из дома. И в самом деле, наши товарищи шумной гурьбой играют, носятся по деревне, а мы с того часу, как пригонят ста­до, и дотемна, запрягшись в тележку, возим из речки воду И речка-то от нас не близко, да еще под горой, и бочка тяжела.
Мама, по своему обыкновению, жалела нас.
— Может, хватит,— говаривала она иногда,— Уж притомились очень!..
Но ответ у отца бывал короток: