ИЗ ДОМА В ДОМ

1

Ку-ку! Ку-ку!..
Меня разбудил бой часов с кукушкой. Я долго не мог сообразить: откуда взялись эти часы? Где я?
В избе было тихо. И темно. Лишь беленая печь едва проглядывалась в углу. Вдруг в нос мне ударило тяжелым кислым духом. И я сразу все вспомнил. Протянув руку, отодвинул подальше от себя скаток валяного сукна.
Сердце у меня заныло. И зачем я проснулся? Спать бы уж, покуда можно...
А из вонючего сукна мы чекмень вчера начали шить. Сафа-абы влез на саке и. сидя на корточках, кроил его. Как сожмет свои огромные ножницы, так и зубы сжимает, челюстью двигает, то вздернет густые брови, то снова насупит. Очень толстое оказалось сук­но-то.
Передние полы, спина, рукава, большущий ворот­ник — все было заготовлено. Оставалось из этих ку­сков чекмень наладить. И наладить-то простой иглой, руками. Вот скоро встанем и до поздней ночи будем возиться. А вставать не хотелось. Если бы сейчас пол­ночь была!..
Этот чекмень — первая одежа, которую мы шьем. Я прижал к прохладной стене указательный палец. Он вздулся от наперстка и дергает. Чего бы я не отдал, чтобы не видеть больше это пропахшее мышами, ле­жалое сукно.
Вспомнил я свою деревню, маму и всю нашу семью, товарищей, с которыми учился в медресе, и на глаза навернулись слезы. Почему отец ни с того ни с сего задумал' шитву меня обучать? Ни смысла я в том не видел, ни интереса не чувствовал. Работа швеца пред­ставлялась мне бесконечным ковыряньем иглой, беско­нечной мукой. Душе моей она* претила.»
А часы все тикали, качался маятник, словно дольки отсекал от ночи. Мне совсем не хотелось, чтоб света­ло, не хотелось вставать. Лежал бы так с закрытыми глазами и думал о своих, хотя и дома утешительного было мало.
Перед тем как нам уйти из деревни, отец и Сафа-абы пили чай и вели разговор.
— Не можем учить малого,— сказал отец,— не под силу! А большая была охота в люди обоих вывести. Не получилось. Куда уж нам в муллы лезть! Учить абы как — толку не вижу. Вон Хамза сколько годов в мед­ресе ходил, все одно в солдаты взяли. Пускай этот ру­комеслу обучается.
Сафа-абы посетовал на тяжелые времена. Засуха, мол, была нынче, недород. Мол, в деревне Ямаширме, куда он направлялся, не больно-то много нашьешь. Только, мол, чтоб уважить просьбу родичей, возьмет меня с собой. Хоть и накладно будет...
— Плату ты сам ему положишь...
— Сколь все получают, столь же будет и ему. Что означает «сколь все», я узнал потом. Оказалось,
что в расплату ученику за зиму полагается ситцевая рубаха или портки.
Но не о том была у меня забота. Я думал об отце. Он сильно поседел в последнее время. Его мучила одышка, руки, ноги стали холодеть, и он даже летом надевал варежки, а нога отогревал, прислонив к горя­чему самовару. Видно, не очень ладились дела у нас в доме, если меня оторвали от ученья и в подручные отдали. Мама небось, пока с глаз мы не скрылись, у ворот стояла, плакала.
Особенно тяжело расставался я с книгами. И дома, и в медресе стояли на полках еще недоступные мне старинные рукописные книги. Как я мечтал прочесть их в будущем.
Рухнули теперь мои мечты.

2

За разделявшей избу занавеской скрипнула люлька, раздался ребячий писк. Завозилась мать, коптилку за­жгла. И тут же послышалось жадное чмоканье, Я даже представил себе вытянутые трубочкой мокрые губы ребенка. И вроде особенный, чисто младенческий за­пах учуял.
Вот мать начала ласково пошлепывать свое дитя, разговаривать с ним шепотком:
— Хи-и, лупоглазенький мой! Птичик мой ночной! Маму разбудить захотел, да? Тьфу, тьфу, не сглазить бы тебя!
Как она маму мне напомнила! Мама тоже сестренку под утро кормила и приговаривала так же...
Вчера мы поздно пришли в этот дом и не успели оглядеться. Так сегодня я чуть не ахнул, когда за по­рог вышел. Вокруг было голым-голо: ни построек на­дворных, ни городьбы. Чего уж было удивляться пусто­му, можно сказать, чаю. Хозяйка расстелила на саке
клетчатую скатерть, нарезала черствого, уже крошив­шегося хлеба, сахару положила кусков пять и, усев­шись за старенький самовар, принялась потчевать нас: