Ночью к воротам подъехали чьи-то сани, с хрустом кромсая полозьями тонкую весеннюю наледь. Дробно стучал кто-то сильной рукой в окно. Взяв на всякий случай ружье, Гилязи вышел во двор, слышно было, как он там разговаривал с приезжими. Заскрипела ка­литка, через минуту дверь в сенях распахнулась; то и дело задевая плечами о стены, ночные пришельцы внесли в избу что-то тяжелое.
— Слышь, мать, засвети-ка лампу! — сказал Гилязи. Когда хозяйка с тусклой лампешкой в поднятой высоко руке вышла навстречу, Фагима тоже вскочила с постели, выглянула из-за перегородки. В открытую дверь хлынула клубы морозного воздуха. Два солдата в грязных шинелях внесли и положили на боковые нары раненого красноармейца, правая рука его беспомощно свисала, касаясь пальцами пола. Затем оба солдата сняли остроконечные серые шлемы, вздохнули. Высокий, угрюмого вида солдат поднял и положил на грудь раненому его бессильную высохшую руку, что-то ска­зал по-русски. Тот безмолвствовал... Пошептавшись меж­ду собой, пришельцы положили под подушку какой-то сверток, попрощались с окаменевшим в беспамятстве другом и хозяевами и вышли тяжелыми мерными ша­гами из избы.
Зашуршали минуту спустя полозья по заледеневшей 9 ночи дороге.
Раненый лежал неподвижно, дыхания его не было слышно. И опять скользнула, свесилась его рука, чуть покачиваясь, как ненужная.
Мать беззвучно плакала, прислонясь к печи, время от времени шмыгала носом, горестно вздыхала. Гилязи смотрел в окно, в темноту ночи, туда, где начинался дремучий лес и куда уехали красноармейцы; пальцы его машинально перебирали бороду.
— Отец,— жалобно обратилась к нему мать,— уло­жи ему руки поудобнее!
Она принесла из-за перегородки блюдечко теплой воды и гусиное перышко.
Пока мать держала высоко коптилку, Гилязи не­сколько раз провел мокрым перышком по губам ране­ного. Но губы его не разомкнулись, капли «воды ска­тились по шершавому подбородку на воротник полу­шубка.
Глядя на остро выпиравшие скулы и на провалив­шиеся глаза, мать вздыхала:
— Бедненький!.. Ведь кому-то родной кровушкой приходится! Легко ли помереть на чужих руках в чу­жом углу!— и опять заплакала.
Отец угрюмо посмотрел в сторону и буркнул:
— Раздеть бы его надо. Что было — не вернешь. Судьба, видать, такая...— Вспомнив о стоявшей рядом дочери, он строго распорядился: — Иди-ка, Фагима, спи! — и начал стягивать с раненого валенки, полу­шубок, брюки.
Когда мать вернулась за перегородку, она рассказа­ла дочери, что красноармейцы оставили здесь своего товарища потому, что лед трогается, через реку на са­нях, его уже не перевезешь. Велели, как только схлы­нет половодье и дороги обновятся, отправить его в сельскую больницу.
— Да нет, до летних дорог ему не дотянуть. В мо­гилу смотрит! Ногти вон уже посинели. Хоть под кры­шей, в тепле душу отдаст! — всхлипнула мать.
Сквозь сон всю ночь Фагима слышала, как отец то жалобно, то тревожным голосом читал над изголовьем раненого Ясин. Голос его звучал безнадежно, зауныв­но, словно завывание осеннего ветра в трубе, напоминая Фагиме то монотонный шум кладбищенских берез, то почему-то карканье ворон, вцепившихся в раскачиваемые вихрем ветви деревьев. И, вероятно, как тяжело было слушать этот напев больному, если он способен был хоть что-то слышать. У ворот завыла собака.
Мать, испуганно твердя молитву, так и задрожала — Не к добру, чует, что быть покойнику. Гилязи вышел из избы, отогнал пса, а тот умчался к лесу и там завыл опять.
Фагима укуталась с головой в плотное одеяло... Одинокая избушка, в которой она родилась, казалась ей теперь обиталищем бабы-яги. Будто там, за перегород­кой, сама баба-яга причитала, творила свои заклина­ния, а снаружи, у ворот, плакали-убивались отец и мать красноармейца,— не пустила их баба-яга простить­ся с сыном...
Наконец-то над лесом проступила предрассветная просинь. Раздирая горло, пропел в курятнике петух, как бы возвещая миру: «Ну вот, а мы на сей день жи­вы-здоровы!» Вернувшаяся из лесу собака затявкала беззлобно, по-обычному добродушно. И, постучав в калитку, какой-то прохожий прокричал озабоченно: — Дядюшка Гилязи!