Ночь. Около двух часов. Я сижу в темной, уединенной комнате большого дома. Недавно горела лампа, но я потушил ее — она мешала мне предаваться воспоминаниям.
Комната своим единственным окном выходит в густой, старый сад. Я расположился у окна, гляжу в плотную, тревожную темень сада, окруженного тишиной ночи. Так проходит несколько часов. В доме ни звука. Я все сижу, сижу неподвижно, одиноко, и перед мысленным взором длинной чередой плывут образы моей юности.
Недавно гремел гром, метались яркие молнии, неожиданно налетал сильный ветер, временами из-за туч на короткий срок выглядывала луна и, улыбнувшись круглым ликом, снова пряталась. Теперь все успокоилось. Однако луна скрылась надолго, небо сплошь заволокло черными тучами, начался ливень. Но вскоре притих и он, заморосил ровно, непрерывно. Казалось, он моросит сейчас по всей земле.
Жена давно спит. Уж в который раз, очнувшись, она с тревогой спрашивает:
— Садык, что с тобой, давно пора спать! Но я все сижу, не отзываясь.
Немного спустя вновь доносится ее озабоченный голос:
Садык, что стряслось?.. Пора спать, тебе же с утра на
базар ехать! — говорит она, но я молчу.
Сейчас мне не до сна. Хочется сидеть вот так долгие часы и слушать непрестанный убаюкивающий шепот дождя; я вспоминаю минувший день, который всколыхнул, разбередил душу.
Я люблю ночной дождь. Если он идет так же тихо и плавно, как сейчас, звуки его доставляют мне наслаждение, слушаю его всем существом. Спокойный шелест, осторожные шорохи убаюкивают меня, как в зыбке, и уносят куда-то далеко-далеко, к неизведанным радостям и печалям. И мне кажется, что именно в такую ночь, под мерные вздохи тихого дождя, я нахожу ту заветную цель, по которой томилась и которую так долго искала моя душа. Захваченный этим ощущением, я весь предаюсь мыслям, забываю обо всем на свете. Такие вечера имеют особую прелесть и красоту: думаешь о людях, которые не ведают подобного счастья, и жалеешь их.
Сегодня произошла встреча, которая глубоко потрясла меня, нарушила мой покой.

Утром мы с женой пили чай. Жена рассказывала об одном молодом человеке, который был влюблен в нее, и потому чаепитие обещало быть приятным. Не успели опорожнить первую чашку, как услышали звон колокольчиков. Он доносился с верхнего конца села и быстро приближался. Вот он звучал уже у наших ворот и как будто остановился. В ту же минуту к нам в дом ворвались несколько запыхавшихся мальчишек и наперебой заорали:
— Мулла-абзы, мулла-абзы!.. К вам земский начальник приехал!
Мы с женой растерялись. Муллой на селе я всего два года, с земским пока не знаком. С чего бы это он пожаловал? Поводов вроде бы нет.
Накинув на плечи бешмет, я вышел встречать гостя. Когда увидел двух вороных, запряженных в новый тарантас, на козлах опрятно одетого кучера, а на сиденье господина в золотых очках и европейском костюме,— со страха у меня ноги затряслись. Но через минуту все объяснилось, и от удивления я не знал, что делать: то ли смеяться, то ли плакать... «Земским» оказался мой старый приятель, с которым я провел несколько лет в медресе.
В медресе я жил на широкую ногу, наравне с сыновьями богачей и высокопоставленных лиц из духовенства. Из дома снеди всякой присылали видимо-невидимо. Поскольку я был из состоятельной семьи, деньги у меня водились, поэтому имел среди шакирдов определенный вес и, разумеется, со стряпней и самоваром не возился. Мое хозяйство вел один шакирд-сирота, который за услуги кормился с моего стола.
Он всегда был грустный, носил сильно потрепанную одежонку, в учении тоже не преуспевал, а потому все им пренебрегали. В медресе он находился уже порядком. Другие за этот срок в общей спальне позанимали места поудобнее и почище, а он ютился около печки, в самом проходе. Обижал его каждый, кому не лень, и никто не любил. Из-за большой головы к нему прилипла кличка «Котелок».
Котелок выглядел забитым, простоватым, но только внешне, только на первый взгляд. Временами в нем все же можно было заметить тщательно скрываемую жизнь души. В такие минуты его глаза темнели, в них разгорался какой-то огонь. Это было странно, непонятно. И вскоре случилось вот что.