В то время всю округу повергало в трепет. Говорили: «Всём родом воры... Не приведи аллах лежать рядом в могиле».
А старики вспоминали: «Их прадед, бывало, пустит проезжего переночевать и ограбить. Как помер, стали колодец заброшенный чистить, много черепов и костей нашли... Есть об чем вспомнить, да грех плохо о покойнике говорить. Он зашедших переночевать путников приканчивал, отбирал деньги, добро и, привязав на шею камень, бросал в колодец. А братец ихний одного бая прямо среди белого дня на Крутых холмах порешил и угодил на каторгу... Аллах им судья, они испокон веку так жили...»
Род этот был известен не только своими ворами и конокрадами, но злым нравом, мстительностью, богатырским сложением
и недюжинной силой. Про его людей говорили, что они жить не
могут, не проливая крови. При всем этом природа наделила их
ясным умом, все были грамотны. Однако никто дальше деревенского медресе не шёл. Один Тимри был исключением: то ли его
в самом деле к учению потянуло, то ли другие помыслы имелись — неизвестно
Тимри был способный малый, все схватывал на лету. Земляков здесь у него не было, никто про него не знал. Все удивлялись его способностям, равно как и жестокости, и шептались: «Он с чертями водится, в медресе, оказывается, каждый сорок первый шакирд—обязательно черт...» Правда, в глаза никто ему этого не говорил. Его боялись. Он мог любого ни за что опозорить, 7 стукнуть по голове чем лопало. Зная его нрав, шакирды старались не связываться с ним.
В медресе Тимри пробыл довольно долго. Один почитаемый всеми наставник говорил про него: «Жестокость и безбожие написаны у него на лице». Гнать его из медресе, правда, было пока не за что. В последнее время у шакирдов стали пропадать вещи, но чьих это рук дело, точно не знали. Многие подозревали Тимри, однако не пойман — не вор.
Однажды в медресе за шел бай Он был из тех, кто занимается благотворительностью. Осмотрев все помещения, побеседовав с наставниками, шакирдами, он собрался уходить, но тут обнаружилось, что исчезли его шуба и еще чей-то халат Весть взбудоражила медресе, перевернули все вверх дном, но пропажу не нашли.
Послали одного шакирда на толкучку. Тот походил по базару, спрашивая:
— Тут не продавали шубу и халат?
Оказалось, нет. Старьевщики заинтересовались вещами, стали расспрашивать друг друга.
Тут к собравшимся протиснулся один старик-торговец:
— Что за товар? Дайте-ка и мне взглянуть!
— Не продают, дед, тут краденое ищут...
Когда старику объяснили, в чем дело, он задумался. Потом отвел шакирда в сторону и с видом человека, поверяющего великую тайну, зашептал:
— Я, кажется, знают где твои вещи. Но, смотри, не выдавай меня. А то мне житья не будет. Недавно при мне Камали купил похожие вещи. Не теряй времени, веди полицию и обыщи его лавку.
Так нашли и шубу, и халат.
А кто принес их Камали? Вопрос этот и в медресе, и на бара-
холке вызвал множество толков. щ1
— Знать не знаю,— отмахивался Камали.— Человек принес, я купил. Какое мне дело? Ведь на лбу не написано, что вор. Разве узнаешь?
—Привели Камали в медресе, выстроили шакирдов и водили его перед строем. Он твердил свое:
— Темно было, не разобрал. Похоже, один из этих,—и показал на одного тихоню, который даже перышко не решился бы украсть.
Хазрет и шакирды, все как один, отвели обвинение:
Ты получше приглядись,— сказал хазрет,— разве этот пойдет на такое?! Найди он на дороге золото, и то не решился бы поднять.
Стали уговаривать старого торговца, который видел, как ^ Камали покупал краденое, прийти в медресе. Наконец тот согласился. Он сразу же показал на Тимри:
— Вот кто принес вещи!
Тимри это нисколько не смутило. Пронзив старика ненавидящим взглядом, он повернулся и вышел.
Это событие могло повредить медресе, поэтому хазрет просил
пострадавших не сообщать, в полицию.
Пришли в спальню. Тимри начал складывать пожитки глаза его горели, лицо окаменело, губы сжаты. А шакирды, набившись в комнату, глядели на него и шептались. Может, сборы прошли бы гладко, если бы не кадий*, который начал его ругать. Ему на помощь подоспел силач из мишарей, считавшийся совестью медресе, и, недолго думая, дал Тимри, затрещину.