Глянула Гайшэ и ахнула. Материнское «кое-что» оказалось полным хозяйством. Чего тут только не было!..
Взмокшую лошадку распрягли, привязали в тени и принялись разбирать поклажу. Гайшэ и сердилась и смеялась. Бедная мать привезла все свое богатство. Прежде всего она достала из телеги два совсем еще новых, выкрашенных в голубой цвет ведра. Они были очень и очень кстати. Ведра у Гайшэ давно прохудились, и она мучилась, затыкая их каждый раз тряпками.
Потом появились маленький самовар, четыре пары чашек, две тарелки, шесть кленовых ложек, большая деревянная чашка, решето, железное сито, доска для теста, скалка, ковшик, две чугунные сковороды и еще и еще...
Но самым дорогим подарком для Гайшэ была занавеска. Она сама выткала ее еще в девичьи годы, когда готовила себе приданое. Изба у нее маленькая, делить ее перегородкой не стали, да и досок бы не хватило. А с занавеской хорошо: ее можно повесить посредине и задергивать только в случае, когда заглянет кто посторонний.
Бадрия никак не могла наглядеться на дочерин дом. Осмотрела его со всех сторон, проверила конопатку, и бревна расхвалила и печку. Помолилась усердно аллаху, испрашивая дочери всяческого благоденствия, скорого возвращения мужа и долгой, покойной жизни. Потом сама продела тесьму в занавеску, сама ее повесила, разделив избу на две половины. Теперь стряпной угол был отделен от горницы, и в избе вроде стало еще краше.
За годы разлуки с дочерью-ослушницей в сердце Бадрии накопилось, накипело столько обид, упреков, нежной любви и тоски, что все в нем запеклось черной кровью. И нынче, свидевшись с дочерью, мать без умолку изливала ей свои переживания. Выгружала ли привезенные с собой вещи, осматривала ли дом, вешала занавеску — она все говорила, говорила, перемежая слова слезами, радостным смехом, и снова вспоминала обиды и огорчения... Наконец обняла дрожащими руками любимую свою дочь, сказала:
— Ладно, доченька... Облегчилось мое сердце, успокоилось. Напои меня теперь чаем.
А чем Гайшэ могла угостить мать? Не было в доме ничего, кроме черствого ржаного хлеба да снятого молока. Засуетилась бедняжка, собралась бежать во двор. «Может, куры снеслись,— думала она,— хоть яишенку пожарю».
Но напрасно Гайшэ встревожилась: мать словно предчувствовала— все захватила с собой. Развязав кумачовую скатерку, она стала доставать гостинцы. Тут оказались и чай, и сахар, и сдобные лепешки, лаваши, пирожки, пончики и еще всякая снедь.
Вскипятили привезенный только что самовар, расставили чашки, и мать с дочерью сели за стол друг против друга и принялись за чай. Раза три подливали в самовар воды, подбавляли угольков — все чаевничали, все беседовали. И опять ворошили свои обиды, опять плакали и цвели обе счастливой, радостной улыбкой.
В тот же вечер старуха Бадрия собралась ехать обратно.
— Отец твой сильно болеет! — все повторяла она.— Спрашивает о тебе. Забрала бы детишек да приехала погостить в родной дом.
На прощание велела передавать поклоны зятю, когда будет писать ему, и крепко-накрепко наказала:
— Как возвратится, на другой же день приезжайте к нам!
«Артель, коммуна, колхоз»...— только это и было всегда на уме у Фахри. Потому и не нашлось у него времени позаботиться о собственном гнезде. И когда после разгрома Колчака, по дороге на Северный фронт, Фахри заехал к жене, то глазам своим не поверил. Только побыл он в новом доме недолго, всего одну ночь, а наутро, встав вместе с солнцем, отправился догонять полк. Лишь после окончания боев на всех фронтах вернулся Фахри и зажил в собственном доме.
В этот самый дом и вошел теперь Паларусов вслед за вдовой убитого Фахри. Его опытный следовательский глаз сразу подметил и аккуратно подвернутую занавеску, и расставленную на саке 1 возле печи посуду.
«Справно жил»,— подумал он, вешая кожаный картуз на вбитый возле двери деревянный костыль. Портфель он бросил на некрашеный деревянный стол. Стол был еще новый, но беспокойные мальчишечьи руки уже успели оставить на нем свои следы. Прямо на середине стола было вырезано ножом: «Пионер Самат, а ниже невероятными каракулями нацарапано: «Октябренок Азат». Паларусов сразу заметил эти царапины, но понять не понял: он не умел читать по-татарски. На полке, прибитой к стене, разглядел татарскую «Крестьянскую газету», русский журнал «Деревенский коммунист» и еще немало книг и брошюр по сельскому хозяйству: об артелях, о коммуне, колхозах, о тракторах...