Во главе стола сидела Гайшэ. Она похудела, осунулась. Веснушки, казалось, еще гуще осыпали ее щеки. Темное, обветренное лицо ее стало суровее. На Гайшэ было клетчатое платье, которое она надевала лишь в большие свои выезды — на конференции, съезды. Белый платок был повязан, как обычно, назад, в роспуск и закрывал спину. Она наливала Шаяхмету бульон с пельменями, но, увидев Нагимэ, отложила половник, поднялась ей навстречу:
— Как раз к началу обеда поспела,— значит, с добрым сердцем пришла. Иди, милая, садись рядом со мной!
Нагимэ поздоровалась со всеми и, усаживаясь, ответила Шангерею:
— Куда уж нам, Шангерей-абзы! Мы с тобой, как говорится, уже выпали с тележки. Видел? Жили-дружили, чуть не из одного казана ели, а он неведомо когда нашел, неведомо когда женился! Вот сейчас первый раз жену его увидела, чуть лбами у дверей не стукнулись. Отчаянная: мы, говорит, быстро справились — познакомились, полюбили, женились! Ну, что ты на это скажешь, дедушка Джиханша?
Старик рассмеялся. Шангерей тем временем достал спрятанную за этажеркой водку.
Без водки пельмени есть грешно! — Он шлепнул ладонью по дну бутылки и, выбив пробку, стал разливать по чашкам. Первую протянул Шарафи:
Начнем с тебя, хозяин!
Шарафи, не торопясь, положил себе в тарелку огурец, луку, посолил ломтик черного хлеба и, взяв чашку, выпил ее крупными глотками до дна.
Вторую чашку Шангерей протянул деду Джиханше:
Давай, дед, тряхни стариной! Кости чуток разомнешь!
Давно не пробовал. Как-то оно получится? — Дед покачал головой, но не стал отказываться, взял чашку, потянул носом.
Вокруг засмеялись, начали подзадоривать его. А дед, поглаживая широкую бороду, ухмыляясь, пустился в воспоминания:
— Ох, и пили же мы ее в молодости с башкирскими джигитами! Был «у меня друг по имени Алимгул. Утонул, когда в половодье плот на Урале сплавлял... А голос у покойного был Пел — за душу хватало. Бывало, затянет:
Широки просторы Ак-Идели, Но большому морю не под стать. Нашим счастьем баи завладели. Равной доли бедным не видать...
и давай глушить чашку за чашкой...
Уж такой у деда характер: коль заведется, не скоро остановишь. Все принялись за пельмени, а дед вынул из кармана платок, вытер широкий лоб и с полной чашкой в руке начал рассказывать о своем друге-башкире:
— Было это за год до его смерти. Сплавил Алимгул по Сакмару плот в Оренбург и возвращался к себе домой. А я шел на Урал наниматься в каменоломни. Встретились мы с ним в какой-то деревне. Увидел меня — обрадовался, бросился обнимать:
— Ой,— говорит,— Джиханша-агай ',— видать, плохи твои дела! Давай-ка я тебя угощу!
Велел он хозяевам, где мы остановились, сварить жирной колбасы из конины, принес две бутылки вот такой же белой. И мы всю ночь с ним вдвоем и пили, и пели, и плакали... Голос-то у него был редкостный. Бывало, поет под курай — в горах отдается! А тут, видно, чуял, бедняга, свою смерть, так пел, душу мне всю перевернул. И все одну и ту же песню:
Выхожу я рано на рассвете На цветы подснежника взглянуть. Богатеям жить легко на свете, Беднякам ни охнуть, ни вздохнуть.
С этой песней и заснул. Утром мы расстались. Больше я его не видел. В следующую весну, когда отправился в те края на заработки, узнал я о его гибели...
— Ну, дед Джиханша, выпей в память своего друга Алимгула — прервал его Шангерей.— Тебя ждут.
Старик с трудом сделал несколько глотков и поставил чашку обратно:
— Нет, не идет!
Нагимэ и Гайшэ не пили. А Шаяхмет, хоть и не прочь был выпить, да воздержался. Месяца два назад он крепко напился с товарищами и сам не помнил, как выбежал в одном белье на улицу, полез на забор, чтобы пройтись по нему до соседнего дома, и чуть не убился. За это он попал в Контрольную комиссию и получил выговор.
Шангерей не стал его уговаривать.
Вот и хорошо... Люблю непьющих людей!— шутливо сказал он, наливая Шарафи и себе.
Дедушка, что же ты мне ничего не ответил? — вспомнила вдруг Нагимэ.

А что тут ответить? Времена, дочка, такие! — И дед снова стал вспоминать старину:
— Как-то четыре месяца кряду ходил я с проклятой бечевой между Астраханью и Нижним, баржи тянул. Мы в те годы на заработки бурлачить уходили. Справил я себе одежонку, двадцать рублей серебром принес домой.. А отец с матерью, покуда меня не было, просватали мне девушку из Шеланги. Даже не спросили: хочу я жениться на ней или нет? И узнал-то я об этом не от них, а от соседей...