Наконец плот добрался до излучины, но не успел переплыть ее, как снизу показался поднимавшийся навстречу нарядный, белый двухпалубный пароход. И в тот же миг Волга, прибрежные леса, луга огласились низким, протяжным гудком. На плоту началось суетливое движение, несколько человек бросились к вытянувшемуся сзади кормилу и изо всех сил стали повертывать его влево.
Пароход, приблизясь, еще раз загудел и, потеснив плот к берегу, с шумом поплыл по вспененным волнам вверх по реке. Мощный, тягучий гуд опять прокатился по всей Волге, по всей окрестности. Он стлался, дрожа, по широкой водной глади, бился о крутояр, залетел в плавни, ударился о черневший на том берегу еловый лес и, возвратясь снова, гулко пронесся над головами путников, ворвался в оставшийся позади лесок и затих там во влажных ветвях.
А сивка все катил телегу по лесам, по равнинам и взгоркам, и путники даже не заметили, как подъехали к Байраку.
Чернявый босоногий мальчишка с красным галстуком на шее растворил перед ними околичные ворота. В два ряда вдоль широкой улицы выстроились избы. Соломенные крыши. Возле одной избы, подняв зубчатые крылья, стояла жнейка. Тут же на завалинке сидел белобородый старик в каляпуше |
Не дожидаясь понуканий, сивка побежал по знакомой дороге прямо к сельсовету.

Паларусов хорошо знал Фахри.
Они работали вместе в тяжелые голодные годы. В те страшные дни, когда голод безжалостно косил людей, они рука об руку боролись против голода, против смерти. Фахри был тогда председателем волисполкома, Паларусов— уполномоченным центра. Им часто приходилось встречаться на совещаниях, собраниях. Приходилось иногда схватываться в спорах. Позже Паларусова послали в его родную Чувашскую республику, там и работал он все последние годы. В этих краях, в Байраке, он с тех пор не бывал.
Как и многие чуваши, Паларусов, хоть и несколько затрудненно, с акцентом, но говорил по-татарски. Вот и сейчас, подъехав из сельсовета к дому Фахри, он слез с телеги и поздоровался по-татарски с собравшимися тут стариками. Гайшэ он выразил соболезнование, сказал ей, что был дружен с Фахри и, не затягивая дальше разговора, попросил Шангерея рассказать, когда, где и как обнаружили труп. Потом снова обратился к Гайшэ:
— Вам тяжело, конечно, джинги2, но все-таки придется пойти с нами!
И уже по-русски позвал с собою Шангерея и Петрова. Нужны были еще двое понятых.
— Ежели сгожусь, могу я пойти! — вызвался косоглазый дед Гимади.
- Вторым пусть дед Джиханша идет, он человек честный! — закричали со всех сторон.
Паларусов не стал возражать. Вместе с понятыми, Гайшэ и Шангереем они пошли к оврагу Яманкул, где был найден труп Фахри.
У Яманкула, на крутом берегу Волги, стоял одинокий, многовековой дуб. Корни его ушли глубоко в землю, шатром раскину или родственника, иногда так обращаются и к старшей по возрасту женщине.
Вились могучие ветви, а листва была так густа, что даже в самую жаркую пору лета в его тени царила прохлада.
Паларусов и Петров оставили под дубом вещи и вместе со своими спутниками, скользя и падая, спустились в овраг.
Паларусов начал с выговора Шангерею: тот никак не должен был до прибытия следователей трогать труп, переносить его в деревню. Потом он достал бумагу и, набросав чертеж, обстоятельно описал место обнаружения преступления. На правом скате оврага в желтоватом песке четко обозначился глубокий след ноги. Видно было, что кто-то наступил здесь в слякоть во время дождя. Паларусов измерил след, а когда выбрались наверх, тщательно осмотрел узкую тропку, пролегшую от старого дуба к Байраку и совхозу «Хзмэт», начертил ее со всеми разветвлениями на бумаге. Затем прочел протокол вслух и попросил всех подписать его. Это-то как раз и оказалось для свидетелей самым сложным. Немало попотели бедняги, сидя под развесистым дубом, пока выводили свои имена.
В детстве Гайшэ несколько лет бегала на уроки к жене муллы, но дальше чтения по складам молитвенной книжки дело у нее не пошло. Со временем и это забылось, точно снегом замело. Лишь после революции, урывая между тысячами хлопот и забот крохи времени, она позанималась недель пять, в кружке ликбеза. Там научилась читать по-печатному, с письмом же, как ни старалась, ничего не выходило. Загрубелые в многолетней тяжелой работе пальцы плохо справлялись с пером. Только и приучилась Гайшэ выводить свое имя да фамилию. Но это тоже было великой радостью для нее.