Восстание успело охватить немало деревень. Создали ревком. Председателем его стал Фахри. Вильданов же повел батальон дальше, поручив ревкому похоронить с почестями Бирахмета и Хабиба.
Труп бывшего старосты, кулака Хайруллы, родня его тайком от людей захоронила в яме, которую называли в деревне «Чертовым логовом».

Низами, оказывается, не распрягал лошади, он только отпустил ей подпругу и привязал под навесом у кормушки. Подождав, когда уйдет батальон, он уложил еле живую от страха Минзифу в сани и задами, проулками выбрался из деревни. Они благополучно проехали еще через несколько селений. Нигде им не чинили ни допросов, ни проверок. Но ближе к городу опять стало неспокойно. В татарской ли, русской, чувашской деревеньке — все равно — неожиданно из самых бедных избушек навстречу путникам выскакивали вооруженные люди и, остановив лошадь, начинали обыск. Бабушка Минзифа лежала, крепко обхватив руками спрятанные за пазуху крупу и муку. Их-то у нее и отобрали сразу.
— Не плачь, бабка, доберемся живы - здоровы до города, я сам отдам тебе пять фунтов крупы!—успокоил ее Низами.
У старухи немного отлегло от сердца. Она даже подивилась, — водятся еще на свете добрые люди. Теперь одно было у нее в мыслях: довезти в целости-сохранности то, что осталось, и о том лишь горячо молила она аллаха.
Но не внял аллах ее мольбам.
Уже показались трубы городских фабрик и заводов, вселяя в старушку надежду на скорый приезд домой, но в какой-то маленькой деревне их опять задержал заградительный отряд.
— Что везешь? — спросили у Низами.
— Везу мать председателя нашего Совета,— спокойно ответил Низами.— Животом она болеет, доктора резать велят...
Вооруженный крестьянин в лаптях пристально взглянул на него и сказал смеясь:
;— Чего обманываешь? Знаю я тебя! Ну-ка, слезайте!
Он довольно грубо стащил их обоих с саней, раскидал подстилки и, поддев штыком, приподнял санное дно. Тут же больше всех была поражена бабушка Минзифа: сани оказались с двойным дном. Оттуда вытащили пуд белой муки, двух жирных гусей, четыре круга колбасы, топленое масло, пшено и много разных других вещей. Все это сложили на обочине, подсчитали, записали и дали Низами бумажку.
Лошадь тронулась. Сани легко заскользили по дороге, но один из отряда вдруг остановил лошадь и, вынув из кармана ножик, не торопясь, сделал надрез на хомуте и раздвинул кожу. Бабушка Минзифа глазам своим не поверила: из хомута выпали аккуратно сложенные николаевские кредитки и керенки.
И это к доктору везешь? Тоже животом болеют? — язвительно спросили у Низами.
Крестьянин в лаптях остался с отобранным добром, а другой рассовал деньги за голенища сапог и уселся рядом со старухой 1 сани:
— Гони в город! Там найдут на тебя управу! Бабушка Минзифа и сама не могла понять, как еще душа
в ней держится. «Видать, настал мой час,— думала она,— пришла пора помирать...» Конечно, вместе с Низами прикончат и ее. Сомнений в этом не было. Знать, ездила за своей смертью... В старушка снова принялась читать молитву.
Город был уже совсем близко. Внезапно перед ними возникли еще двое вооруженных людей. Снова винтовки, штыки! Снова обыск! Сидевший в санях вооруженный татарин попробовал протестовать:
— Что возиться напрасно? Обыскали уже. Те все-таки решили проверить.
— Что-то бабушка толста больно! — Они расстегнули старушке бешмет, один ткнул ее покрепче в живот и раздавил яйцо.
— Э, бабушка, есть, значит, кое-что и у тебя! — Обыскав Минзифу поосновательней, они вытащили у нее мясо, масло., яйца. Взамен сунули ей в руки еще один квиток. Однако бабушка Минзифа отнеслась к этой потере довольно спокойно,— не до масла и не до яиц было ей теперь. Старухе мерещился каменный каземат и высокая стена, к которой приставят ее, чтобы расстрелять. Так, полуживая, доехала она до города! На одном из перекрестков лошадь остановили.
— Слезай, бабка!— сказал сидевший рядом в санях татарин с винтовкой.
Старуха оцепенела от ужаса. Душа ее, как говорится, в ладошке, наверное, и трепыхалась только. Из памяти сразу улетучились слова молитвы, той самой, которую она денно и нощно повторяла десятки лет. Как ни старалась, не могла вспомнить...