— Сказать язык не поворачивается, молчать тоже нельзя... Ведь шкворень-то у меня Садык брал. Стар я стал, запамятовал.
Много смутных мыслей вызвало у людей убийство Фахри. Черная тень подозрения ложилась то на одного, то на другого, но никому и в голову не пришло заподозрить кочегара.
То, что услышали крестьяне от старика, поразило их как гром среди ясного неба. Все растерянно переглянулись.
— Когда брал? Для чего? — оторопело спросил Шангерей. Джиханша стал припоминать:
— Так... день-то вроде субботний был... Одна нога у него была обута, другой сапог в руке держал... Прихромал ко мне и просит: «В сапоге на пятке гвозди пробились. Дай-ка шкворень, сбить надо...» — «Ладно, говорю, бери, вон он там лежит...»
Дед медленно рассказывал о том, что произошло тогда, и слова его, казалось, превращались в тяжелые цепи, готовые опутать кочегара.
Садыка знали все, и он пользовался здесь большой любовью. Был он как-никак их зятем — из их деревни девушку взял себе
в жены. А главное, в свое время наставлял их, растолковывал, как получить землю, помогал Фахри в городе, когда тот ездил улаживать дела с переселением деревни из Старого Акташа в нынешний Байрак.
Никто не смог сказать о нем что-либо дурное. Лишь жена Шангерея Рагия, которая всю жизнь недолюбливала кочегара, не стерпела, выложила накипевшую злобу:
— Напасти-то какие, батюшки! Видать, светопреставление наступило, приезжают в гости в твой дом и тебя же убивают! Упаси, господи! — И добавила с ненавистью: — Он! Он и есть! Дед Джиханша напраслины не скажет! Никто другой, только Садык мог это сделать!..
— Придержи язык, Рагия,— резко оборвал жену Шангерей. - Несет неведомо чего! При чем тут Садык? Они же были самые
близкие товарищи! Дура! Спор разгорался.
Стоявший до этого в стороне низкорослый, косоглазый старик Гимади тоже вмешался в разговор. Он прошел, шаркая лаптями, в круг и, как всегда, неторопливо завел: ,
— Слово, говорят, за слово цепляется. Скажу и я, коли так. Запало мне в душу одно сомнение. Три дня прошло, три ночи... А оно все гложет меня. Я и говорю: пили небось вместе, перепились. Характер-то ведь был что у одного, что у другого — ой-ой!.. Вот небось взял да и стукнул чем ни попадя... Ведь они всю жизнь зубы точили друг на друга...
Косому старику не удалось договорить. Его слова точно кольнули и вывели из оцепенения Гайшэ, согнувшуюся под тяжестью невыносимого горя.
Что ты говоришь, Гимади-абзы,—недоуменно спросила она, поднимая на старика опухшие от слез глаза.—Откуда ты взял, что они зуб имели друг на друга?
А как же? — повысил голос Гимади.— От чьей руки шрам-то на лбу у кочегара?
Женщина даже всплеснула руками:
— Только-то? Да в молодости кто спьяну не дерется? Не греши лучше, не выдумывай насчет вражды между ними. Фахри всегда-всегда говорил: кочегар мой учитель в революции...
Но когда старик расходился, его трудно было урезонить.
Ты не больно-то заступайся! — грубо прервал он Гайшэ.— Знаем мы Садыка! С виду друг, а в душе —черная змея!
Напраслину ты возводишь, вредный у тебя язык! — промолвила Гайшэ. Однако сейчас ей было не до пререканий. «Приедут, разберут»,— подумала она и отошла к деду Джихан-ше.
Шаяхмет, хоть и сам недавно чуть было не сцепился с Джи-ханшой, пришел в негодование от слов Гимади. Как ни сдерживал он себя, чтобы не поднимать ссоры, а не стерпел, крикнул возмущенно:

Эх, дед! Так, видно, и пройдет твоя жизнь. В чью телегу Ш/Р сядешь, того и песню поешь! Ты что, взялся подпевать кожевнику Вали?!
Шангерей не дал ему договорить, подозвал к себе: - Беги, Шаяхмет, в кузню! Скажи своему джизни | чтобы возвращался скорее! Тут о нем невесть что болтают.
Шаяхмет вскарабкался по склону оврага вверх, затянул потуже ремень и, зажав в руке свой красноармейский шлем, быстро зашагал к лесу. Вскоре он скрылся в березняке, тянувшемся до самого Байрака.
Дождь уже перестал. Возле деревни, у околичных ворот, остановилась лошадь, впряженная в телегу.
Шангерей, выбравшийся наверх вслед за Шаяхметом, издалека узнал старого хромого мерина, а в одном из сидевших в телеге — Петрова, бывшего фронтового друга.