Поверив этим разговорам, в тот, назначенный понедельник на его место взяли другого. Как Садык ни был внутренне подготовлен к этому, все-таки тяжелая весть ошеломила его: ведь он только что сыграл свадьбу; денег у него ни копейки. И с места прогнали. Он пошел на завод, пытался спорить.
— Ну для чего мне оставаться в деревне? — шумел он.— Я в жизни косы в руки не брал, за плугом не ходил!
Он оправдывался, объяснял причину своего опоздания, но уже ничего нельзя было сделать.
У Садыка просто опустились руки. Нагимэ слишком молода, не знает городской жизни. Будет думать, что это она принесла ему несчастье, изведет себя. И он решил не говорить ей ничего, надеясь вскорости подыскать работу.

Было у него две пары сапог. Пару, которая поновее, он продал тайком от жены на базаре. Потом взял взаймы. Его друг типографщик Гайнетдинов даже ходил к Василию Петровичу — старому русскому рабочему — посоветоваться насчет Садыка.
— Был бы он один или была бы у него жена поопытней — тогда бы другое дело!.. А она ведь — цветочек полевой, ничего-то не знает,— жалел он Нагимэ. Гайнетдинову хотелось, чтоб старик похлопотал о месте для Садыка, а он сам пока соберет у товарищей денег ему в долг...
Но вот однажды Садык вернулся домой пьяным. Для Нагимэ это было уже страшной неожиданностью. Она стояла в оцепенении, сжимая руками горло, словно сдерживая готовый вырваться крик. И вдруг в устремленном на нее виноватом взгляде мужа Нагимэ уловила что-то похожее на упрек, на обиду. Это заставило ее превозмочь себя. Стараясь не слышать отвратительный запах водки, она раздела Садыка, умыла и, уложив в постель, стала ласково целовать его, поглаживая по лбу, по волосам. Садык лежал молча, сосредоточенно думая о чем-то, но вдруг вскочил, охватил руками колени Нагимэ и с какой-то глубокой надсадой проговорил:
— Эх, милая! Не знаешь ты, что творится у меня на душе!.. Нагимэ вся съежилась от страха. Перед ее глазами возникли
вымазанные дегтем ворота. Значит, не может забыть, ревность его точит... Но Садык крепко обнял жену и, путаясь, запинаясь, выложил все: он уже несколько месяцев без места, без работы, потому и не может ни порадовать ее ничем, ни удовольствия ей, молодой своей жене, доставить.
В ту минуту Нагимэ впервые почувствовала, как глубоко, как тесно связаны их жизни. Легко спрыгнув с постели и счастливо улыбаясь, она заглянула Садыку в глаза и спросила:
— И оттого только ты и напился? Брось даже думать об этом! С голоду не помрем...
Она подбежала к привезенному из Акташа большому сундуку и, приговаривая: «Видишь? Видишь?» — стала одно за другим выкидывать платья, пестрые пологи, занавески, широкие с кумачовой каймой полотенца, разноцветные платки и шали...
— Видишь сколько! Все продадим! А там и работу найдешь! Морщины на лбу Садыка ,разгладились, лицо осветилось
доброй, признательной улыбкой.
Это было их первое серьезное объяснение, и оно наложило неизгладимый отпечаток на их отношения, породило нерушимое доверие между ними на всю жизнь.

XIV
До замужества Нагимэ видела окружавший, ее мир лишь в розовом свете. Таким же представлялось ей в мечтаниях и будущее. И Садык с его певучей гармонью, озорными шутками, с его пылкостью внесет в ее жизнь, думалось ей, только радость, только веселье...
Однако Нагимэ ожидало изрядное разочарование. Кроме пылкости, веселости, в характере ее мужа оказались еще и твердость, и вспыльчивость, и упрямство. Правда, он не ругался по пустякам, не бил ее. Но уж если что взбрело ему на ум, не разубедишь, как бы не прав он не был: Садык мог уступить только под нажимом веских, неопровержимых доводов, и то с недовольством, с ворчаньем. Много горя причиняла Нагимэ и бездумная тароватость Садыка. Бывало, сами едва перебиваются с хлеба на воду, а придет товарищ, попросит: «Денег нет, хоть помирай! Одолжи!» — и Садык тут же высыплет ему последние гроши. Между мужем и женой иногда вспыхивали ссоры из-за этого. Нагимэ охватывали подозрения: «Что бы это значило? Или грех какой за ним водится? Или полюбовницу завел на стороне и для нее дает деньги?»