— Точно, он!.. И гвоздь тот же, и обмотка моя...
Гайшэ и Шангерей одновременно сделали движение, собираясь что-то сказать, но их опередил курсант Шаяхмет. Бледный, испуганный, он шагнул к старику:
— Ты что говоришь, дед? Ты же собственную голову под удар подставляешь! — Помедлив немного, добавил: — Если шкворень твой, почему же он в крови Фахри-абзы?
Слова курсанта страшно возмутили деда Джиханшу. Как будто у него прямо спросили: «Это ты убил Фахри?» Обычная сдержанность оставила деда, старое, высохшее лицо передернулось, глубоко запавшие глаза вспыхнули обидой и гневом.
— Что я, бандит, человека убивать?!—крикнул он.— Ты сам-то можешь уразуметь, что болтает твой язык?!—И неожиданно замахнулся на Шаяхмета палкой.
Шаяхмет, вздрогнув, отвел занесенную над ним палку и продолжал свое, хоть и несколько мягче:
— Ты напрасно обижаешься, дедушка Джиханша! Ведь я не сказал, что ты убил. Я спрашиваю про шкворень: как он попал в овраг. Только об этом я и спрашиваю у тебя!
Крестьяне молчали.
Шаяхмет все продолжал допытываться, расспрашивал деда Джиханшу, стараясь докопаться до истины. Старик отвечал с горечью и обидой, и чем дальше, тем ожесточеннее становился разговор между ними...
Будущей осенью Шаяхмету минет девятнадцать лет, пойдет двадцатый. В первые годы кровопролитных революционных боев он был еще мал, но подвиги его родных братьев и многих других людей совершались на глазах Шаяхмета. В восемнадцатом году, после вступления чехов в Казань, он сам видел, как под конвоем вели в тюрьму Мулланура Вахитова, а когда узнал, что того расстреляли, две ночи был точно в бреду, не мог сомкнуть глаз. Это при нем избили его брата Бирахмета и, привязав к конскому хвосту, волочили, пока не замучили насмерть. Самоотверженная борьба Фахри, кочегара Садыка, Шангерея и многих-многих других оставила в его душе неизгладимый след. Пролитая ими кровь, их муки, их геройство зажгли в юном сердце Шаяхмета желание стать таким же, как они.
Если Шаяхмета окрыляли мечты о грядущих днях и будущих подвигах, в которых он непременно видел и самого себя, то старого Джиханшу наполняло гордостью его прошлое. Он считал, что жертвы, принесенные им во имя Советов, пролитые им слезы, горе, пережитое в борьбе за Советы,— все это дает ему право называться солдатом революции. То, что он хоть под конец жизни увидел плоды своих надежд, бесконечно радовало его старое, израненное ударами судьбы сердце.

Нелегкую прожил дед жизнь. Выпало на его долю с лихвой и горя, и тяжкого труда.
В девятьсот пятом году его младшего брата Тимершу на глазах у всей деревни подвесили к колодезному вороту, посекли саблями его тело и, посыпая солью живые раны, убили мученической смертью. Тогда и поседела у Джиханши голова. Двух сыновей отдал он пролетарской революции. Старшего звали Ахметша, младшего —Мухамметша. Были они крепкие, ловкие, смелые, ни перед чем не ведали страха. Коль надо было работать—они первые засучивали рукава. Первыми в деревне были и в играх и в веселье. При одном упоминании о сыновьях Джиханши у девушек занимались огнем сердца, туманились головы. Но вот навалились в восемнадцатом году чехи, за ними появились колчаковцы. Весь рабоче-крестьянский люд поднялся против них. Не остались в стороне и сыновья Джиханши.
— Не сетуй, отец, что покидаем тебя одного под старость. Если придется сложить головы, прости! — сказали они и добровольцами пошли на фронт под красным знаменем.
Семь боев прошел невредимым старший. Получил за храбрость орден. А когда освобождали Крым, под Перекопом снес ему вражеский снаряд голову.
Младший, Мухамметша, погиб летом девятнадцатого года при бомбежке переправы через реку Белую, когда, преследуя армию Колчака, шел с двадцать пятой дивизией к Уфе.
- Я Советам двух львов дал! — говорил дед Джиханша, вспоминая своих сыновей.—Я своей кровью защищал Советы! — И склоненная под гнетом жизни голова его поднималась выше. Оттого и задели старика так больно обидные, резкие слова комсомольца Шаяхмета. Но он уже вновь обрел самообладание и, превозмогая себя, обратился к собравшимся: