— Одевайтесь, Садык Минлебаев, сейчас мы с вами отправимся в город.
— Зачем? У меня еще две недели...
— Так надо. На основании полученных материалов вам придется ехать.
Лицо стоявшей среди крестьян Нагимэ покрылось мертвенной бледностью. На душе у нее уже с утра было очень и очень неспокойно, но она и не предполагала, что дело примет такой оборот.
— Что это значит?! Они же были самыми близкими друзьями!— крикнула она, бросаясь к мужу.
Напряжение, охватившее людей, дошло до предела. Если бы. сейчас кто-нибудь кинул: «Нет! Не выйдет, не отдадим - кочегара!»— они, не раздумывая, даже с боем отстояли бы его. Но Садык держал себя так, точно не произошло ничего особенного. Правда, и он потерялся вначале. «Что это? Ошибка? ~ забилось у него в мозгу.— Или исподволь подготовленный врагами ход? Чья рука здесь орудует? Контрреволюционеры? Группировщики? Но ведь он, Садык, не замешан ни в каких групповых распрях?!» Ни на один из этих вопросов он не мог найти ответа и не видел выхода из создавшегося положения. Как быть? Можно бы, конечно, скрутить и Паларусова и милиционера...
Но Садыку и самому стало смешно от этой мысли. Не бандит же он, чтобы оказывать сопротивление представителю Советской власти, за которую проливал кровь.
Может быть, поехать прямо в Контрольную- комиссию? Нет. Не стоит. Ведь в городе его все равно сейчас же освободят... Самое верное — беспрекословно подчиниться.
Все это промелькнуло в голове Садыка в тысячную долю секунды. Уже в следующее мгновение он обхватил за плечи бросившуюся к нему жену и, посадив ее на саке, стал успокаивать:
— Не плачь! Меня завтра же освободят!
Нагимэ и сама видела, что иного выхода не оставалось. Она побежала к Шаяхмету, у которого они гостили, принесла мужу пальто и, сколько тот ни уговаривал ее, настояла на своем:
— Нет, нет! Без тебя мы здесь ни за что не останемся. Выпустят — завтра же вместе вернемся, а сейчас поедем вслед за тобой!
Подали подводы. Петров отправился в вол исполком, а Паларусов с Садыком Минлебаевым и милиционером поехали на пристань к пароходу.
Байраковцы, потрясенные всем случившимся, проводили их в суровом молчании. Дед Джиханша долго, пока те не скрылись с глаз, глядел вслед уехавшим, потом грузно опустился на бревно возле дома покойного Фахри. Голова у него была будто в тумане. Даже не в тумане, а в каком-то едком чаду.
Люди в представлении деда Джиханши делились на друзей и врагов. Те, кто от всего сердца признает Советы,— друзья. А кто нет — враги! Советская власть сажает в острог всякую контру. Это — нормально. Контры вешают, режут большевиков, рабочих, крестьян. Это тоже нормально. Такие вещи старик вполне мог уложить и разместить по полочкам в своей голове. Но что Советы могут накладывать руку на такого человека, как Садык, ~- этого уж разум деда не воспринимал. «Выходит, они собственное дите стали поедать? — сокрушенно раздумывал дед, снова и снова ища объяснения случившемуся.— А может, это и есть то самое, что называют судебной ошибкой?»
Дед устало повел вокруг глазами и вдруг заметил: далеко, за околицей, что-то двигалось — то ли лошади, то ли рослые люди. Обернувшись, он крикнул в растворенное окно:
— Гайшэ, сношенька! Что там такое? Не разгляжу никак... Не сюда ли движутся?
Опухшая от слез Гайшэ по пояс высунулась из окна и посмотрела из-под руки туда, куда показывал дед Джиханша. Потом окликнула стоявшего у соседних ворот курсанта:
— Шаяхмет! Кто это? Один вроде похож на Шарафи. Такой же долговолосый. А другой кто? Не Василий ли Петрович? Может, по шефским делам приехали.
Шаяхмет всегда гордился своей зоркостью, недаром он считался среди курсантов самым метким стрелком.
— Они, они, Гайшэ-джинги! — крикнул он, с первого взгляда узнав приезжих, и пустился бежать навстречу. Он подбежал к околичным воротам в тот самый момент, когда Петров разъехался с приезжими и погнал хромого сивку в сторону леса. Шаяхмет подсел на телегу, запряженную красивым вороным жеребцом со звездочкой на лбу. В телеге сидели сухощавый Шарафи и Василий Петрович — пожилой человек с коротко подстриженной белой бородой, несколько скрывавшей худобу его лица. Видимо, они объехали немало деревень: загорели на ветру да на жарком солнце, запылились.