Была темная майская ночь. Начавшийся с вечера дождь не прекращался. Дул порывистый ветер. Разрывая глухую темень, нависшую над землей, сверкали молнии, с жутким грохотом, точно где-то рушились горы, гремел гром.
Гайшэ не смыкала глаз. "Надеясь, что муж вот-вот вернется, она то и дело разогревала самовар. Но когда время перевалило за полночь, не выдержала, побежала к соседу — военному курсанту комсомольцу Шаяхмету.
Под проливным грозовым дождем они вместе пошли к председателю сельсовета Тимеркаеву.
Тот уже спал. На стук в ворота одна за другой забрехали по деревне собаки. Отчаянный лай пробудил и хозяина. Отворив окошко, он высунулся на улицу:
— Что там?
Гайшэ близко придвинулась к окну и тихо, взволнованно сказала:
Как быть, Шангерей-абзы? Фахри не пришел. Боюсь я, не случилось ли чего?
На Фахри-абзы многие точат зубы,— глухо добавил Шаяхмет.
Тревожно стало и Шангерею, сна как не бывало. Он мигом надел лапти, накинул на себя чекмень и вместе с Гайшэ и парнем-комсомольцем отправился в сельсовет.
С этой ночи и начались поиски.
Не зная роздыху, пристегивая, как говорится, ночь ко дню, день к ночи, облазили все окрестности. Только не нашли и следа Фахри. Уж кажется, не оставалось никаких надежд, как вдруг на четвертые сутки притащился домой весь отощавший пес Акбай —старый друг Фахри. Полными слез глазами посмотрел он на собравшихся вокруг людей и, жалобно повизгивая, побрел обратно и все оглядывался — идут за ним или нет.
День тогда зародился весь в тучах. Небо висело сумрачно-тяжелое, грузное.

Байраковцев охватывало сомнение, но старый пес смотрел на них такими молящими глазами, что они невольно следовали за ним.
На крутом лесистом берегу Волги, как раз между Байраком и совхозом «Хзмэт»есть глубокий овраг Яманкул. И верный Акбай, вероятно, обегавший в поисках хозяина все ближайшие леса и горы, привел крестьян к этому самому Яманкулу.
Моросил дождь. Трава намокла, под ногами хлюпало, и было скользко, но никто не замечал этого. Первым за Акбаем сполз в овраг Шаяхмет. За ним — остальные.
Акбай не ошибся. На дне оврага в разросшихся кустарниках лежал Фахри.
Лицо его было продавлено и сплошь запеклось кровью, череп проломлен, желтовато-белой массой вытек мозг, на шее и левом плече комками засохла окровавленная глина...
Быстро донеслась горькая весть до байраковцев. И в ту же минуту, в ту же секунду мужики, бабы, детвора — все от мала до велика — побросали свои дела, занятия, позабыли об играх и двинулись к оврагу Яманкул.
Крестьяне любили Фахри. Любили в нем своего, родного человека, который коренником тащил их тяжелый воз. Его гибель, уход его из их жизни вызвал у всех острое чувство осиротелости. Темным облаком легло горе на лица крестьян. Не зная, что сказать, онемев от ужаса, смотрели они на обезображенный труп Фахри.
Вместе с другими пришел сюда и дед Джиханша. Крупный, всегда державшийся прямо, он сейчас сгорбился. Не в силах вымолвить ни слова, задыхаясь от слез, помогал он Шангерею переложить тело Фахри на рогожу и вдруг заметил валявшийся тут же рядом окровавленный железный шкворень. Дед вздрогнул. Шкворень показался ему знакомым, и он протянул за ним руку. Но что-то удержало его, ему стало страшно. А глаза снова и снова находили шкворень: толстый конец его был обмотан пеньковой веревкой, в маленькое отверстие на тонком конце продет кривой гвоздь. Старик ткнул длинной своей палкой в гвоздь, потом в обмотку на шкворне и растерянно проговорил: - А ведь шкворень-то мой! — И сразу осекся, словно испугался собственных слов.
Гайшэ, которая, вся поникнув, сидела тут же на мокрой траве, медленно подняла залитое слезами лицо и непонимающим взглядом уставилась на старика. Остальные тоже круто повернулись к нему. С той поры, как исчез Фахри, мысль о нем, не переставая, сверлила всем мозг, неизвестность угнетала, давила. И теперь, когда Фахри нашли убитым, слова деда Джиханши потрясли всех.
Чувствуя, что взоры людей обращены к нему, дед еще раз ткнул палкой в шкворень, затем взял его в руки, повертел и тем же срывающимся голосом подтвердил: