Сабираттэй впилась в них, лишь только мы вышли из кон­торы.
— Смотри-ка, Ибрагим, списала! Надо же! — но тут же ее голос стал злым.— Не проговорись этому ироду. Уж мы его прижмем! Нельзя так оставлять.
Я обещал молчать.
Да, тетка коснулась нашей свежей раны, да и Сабираттэй ей сказала горькую правду: даже те, последние, наспех сло­женные возле тока скирды уже растаяли подобно весенним снежным сугробам. Все, что можно было вывезти, вывезли... А впереди тяжелая длинная зима.
Хотел было наш председатель оставить тайком на «фураж и острые нужды» немного сорного овса и чуточку пшеницы — подкормить людей в дни сенокоса, да кто-то прыткий (уж не Фатих ли Гимаев?) в район написал. Тут же прибыло предписание: немедленно вывезти остатки, а председателя на­шего здорово взгрели.
С тяжелыми думами, молча возвращались мы в аул.
Я отвел Длинногривого в конюшню и заспешил к Адиле, но она, оказывается, приезжала лишь на один день. Уже в тот вечер, когда я тащился в Челны, она обошла аул, побывала на могилке сестры и уехала в Сарсаз.
Домой я едва брел. «Устроится жизнь,— успокаивал я себя,— войдет в колею, съезжу в Сарсаз, увижу ее наконец. Какая она, интересно, стала теперь?»
Но жизнь не устроилась, наоборот, зажала меня так, что я и вздохнуть не мог. Хлеб кончился, а делам конца не было. Шла ранняя бесснежная зима. Ноябрь еще, а заморозило зем­лю, как в январе. Из состарившихся полуразвалившихся до­мов мигом выдувало все тепло. Люди мечтали хоть немного согреться. Мучились без дров школа, сельсовет, правление клуб, дом скотников. А тут еще родственники, старушки, вдовы — все, оставшиеся без кормильцев, молят, оросят, плачут, стыдят, проклинают. После целого дня работы едешь ночью в лес. Едешь тайком от председателя, туда, где можно замести следы,— в то самое злополучное Кабаново, в самый что ни на есть дремучий лес. Зуб на зуб не попадает, и топор тяжел, и лешие глядят из-за каждого дерева... Что можем, рубим, а то просто-напросто воруем сухие березовые дрова, заготов­ленные для Петровского винного завода. И совесть не му­чит — у них техника есть, у них — сила!
А потом бредешь с дровами домой. Это тебе не овес везти. Рядом с хлебом лошадям нет-нет да перепадет. За короткое лето не успели откормиться и окрепнуть, а теперь и вовсе над­рываются, тащат на себе двойную работу: днем — колхозную, ночью — дрова вот возят. Шаг сделают и — стоят, отдыхают.
А что к весне будет — подумать страшно.
Я лишь об одном мечтаю — выспаться. Хоть бы один сво­бодный вечер!
Мы с Дамиром опять неразлучны. Об Адиле не говорим, вспоминаем все счастливые наши денечки, как ставили кан­каны на хорьков, которые воровали кур, да как ловили силка­ми синиц, да как мчались наперегонки в ночное...— мало ли у нас было тогда радостей да развлечений? А за разговорами вроде и путь короче, и холод поменьше, и голод не так му­чит...
Сегодня наконец свободный вечер. Сейчас переделаю до­машние дела и завалюсь спать — за все ночки отосплюсь. Отправился я за супонью в клеть, и вдруг мне на глаза попа­лись учебники за седьмой класс: «Алгебра» Киселева и «Род­ной язык». Когда же я их в руках держал? Вот были счастли­вые денечки! Ухватил я книжки и — домой.
Стенные наши часы с заржавленным циферблатом, на ко­торых вместо гири висит небольшой замок, показывает восемь часов. За окном кромешная тьма, тишина и холод. Дети уже спят, мать отправилась к соседке за маслом. В комнате — вкусный запах: варится пшенная каша.
Ну-ка, что помню? Улегся на кровать, вытянул ноги. Извлечение корней? Интересно. А зачем нужно извлекать корни? Из чего их извлекать? Ничего не помню. Уравнения? Иксы, игреки... начисто все позабыл.
«Родной язык» наверняка понятнее. Сложные предложе­ния. Оказывается, видишь, простые есть, а есть и сложные... Глаголы...
Голова разболелась, хочется спать. Столько лет в ней один ветер, как в пустых амбарах... где уж тут помнить глаголы. Живем же без всяких уравнений и глаголов, обходимся же!
Придет срок, приспичит, все выучу. Вот наладится жизнь. А пока и без них несладко. Хлопнула дверь.