— Из Чукырлы,— ответила та наконец. Видно, каждое слово дается ей с трудом.— Может, слышали?
— Нет.
— А Касли знаете?
— Касли? А семена откуда везете? — вскричала Адиля.
— Это семена овса,— женщина пропускала людей, видно радуясь минуте отдыха.— Вот везем... из Сарсаза.
Женщина давно прошла. И весь караван прошел, а мы застыли на месте без слов, без дыхания. Долго стояли, а потом от леса до своего аула почти бежали.
Хакимзян-абзый был в правлении один.
— Ну, слава аллаху, дошли. А я вас жду.
— Мы-то пришли,— голос мой сорвался.
— Только вот Сабираттэй...— крикнула Адиля.
— Знаю, знаю, ее хотят в больницу положить! — Умерла! — крикнула Адиля.
— Людей из Чукырлы встретили? хрипло спросил Хакимзян-абзый, в горле его словно хлюпала вода.
— Встретили! — ответила Адиля. Хакимзян-абзый неотрывно смотрел ей в лицо.
— Вы вот что сделайте, дорогие мои,— голос его то хрипел, то хлюпал.— Не говорите никому, что встретили лю­дей из Чукырлы. Слышал я про это дело. Вот в районе весь день по этому поводу ругался. Только что получил телефо­нограмму: начинают отпускать нам семена из Сарсаза.— По его щекам сползали слезы. Он, наверное, не замечал, по­тому что их не стирал и на нас смотрел немигающими гла­зами.— Будут семена, ребятки. Вот вернулся, набегавшись, как щенок бесхвостый. И хлеб будет. Только вы уж про та­кую глупость другим не рассказывайте. Последняя весна такая, ребятки. Вы идите домой, идите, милые.
Уже в коридоре мы услышали его монотонный голос:
— Эх, Сабира, что же ты наделала?

* * *

И вот мы снова идем. Теперь недалеко — в Сарсаз. Снова руки наши вместе. Мы идем последние. Я смотрю вперед — люди медленно идут вперед, тащат санки. Я все ищу клет­чатый старый платок Сабираттэй! Такого платка больше ни у кого нет. Тогда я оглядываюсь назад, на кладбищенский пригорок.
Красная горка из глины — свежая могила — кажется мне отсюда лисицей, играющей на белом снегу.