— Я достал настоящего овса.— Он подходит ко мне и довольно улыбается.— Не веришь? Выпросил. Пришел я в конюшню в четыре часа утра. Сколько претерпел! И дали. А еще я жеребенка видел, Ибрагим! Настоящего жеребенка, не веришь?
Шесть лет мечтал Дамир увидеть жеребенка. Так же страстно мечтал он об Адиле. Что делать, не все наши мечты сбываются.
Я вдруг останавливаюсь. Трое малышей цепляются за материн подол. Я их кормилец. Да ведь я не могу пока же­ниться на Адиле, никак не могу. Несмотря на то, что Адиля уже так мне близка...
— Понимаешь, настоящий жеребенок! Ты чего встал? И у нас будут, ты не думай. Вот увидишь, оживут лошади. Я им все шесть пудов отдам, хоть убейте меня. До травы мы теперь дотянем. Ну, идем, Ибрагим. Чего ты задумался?
Мне становится очень жалко Дамира. Отец его был ко­нюхом и в шесть лет посадил Дамира на коня, в семь вывел его в поле, поставил за борону, в десять — Дамир возил сно­пы. Да, нелегкая у него, оказывается, жизнь! И теперь ничего нет: ни лошадей, ни Адили. Плохое у него должно быть сейчас состояние, очень плохое.
Не все наши мечты сбываются, Дамир,— говорю я нечаянно вслух.
Он удивленно смотрит на меня.
Какие мечты? Добрались до Альметьева. Вчера, при слепящем буране, казалось, что нет в нем ни одной живой души, а сегодня, в солнце, старики, чернобровые женщины разглядывают нас, приставив ладошки к глазам.
До заводского пригорка мы дошли, можно сказать, спокойно. Лишь несколько человек поскользнулись на гладкой дороге да сломались одни санки. А еще у Ханифы-апа порвался мешок, и на дорогу просыпалось немного овса, пришлось собирать по зернышку и зашивать мешок. Да еще несколько человек натерли себе ноги. Сейчас будет спуск; а после него отдых. Может, снова раздобудем кипятку?
Домой легче, я тебе говорила, правда, Ибрагим. - Вдруг люди побросали санки и кинулись к середине нашего каравана.
Воды бы?
Скорее!
Мы тоже кинулись, растолкали людей. Боком, на мешке, неудобно подвернув руку и ногу, лежала Сабираттэй и слизывала снег с варежки.
Что с тобой? — Но Сабираттэй не отвечает, лишь чуть качает головой.
Еще осенью она все держалась за сердце! «Не ходи, Сабира»,— просил Хакимзян-абзый. Как же так? Мне всегда казалось, сносу ей не будет. А вот свалилась, пытается вздохнуть и не может.
Бедному всегда не ко времени! Середина пути, батюшки!
— Сердце это тебе не порванный мешок с овсом и не сломанные санки,— люди растерянно топчутся перед Са­бираттэй.
— Погоди, еще обойдется, что ты так испугался? — го­ворит Адиля.— А ну-ка, Дамир, клади овес к Ибрагиму, сажай Сабираттэй на свои санки. Шевелитесь же вы, что вы как неживые? — Сабираттэй, наконец, осторожно усадили, устроили и закутали ей ноги.— Потерпи, Сабираттэй, по­терпи, милая. До завода рукой подать, а там, наверняка, есть врач. Ты потерпи, Сабираттэй, тебе ничего другого не остается, как терпеть.
Мы пошли, и я шел, как все, и смотрел вперед на дорогу, но видел лишь крепко сжатые синие губы Сабираттэй. Поддержи, не видишь? сердится Адиля. Гора же Что ты не двигаешься совсем? Очнись же ты!
Я словно проснулся, ухватился за передок санок, спол­заю задом, а сани оседают на меня, то и дело бьют под коленки. Адиля поддерживает их сбоку. Ну и крутая гора! Спускаемся еле-еле, осторожно.
Сабираттэй словно уснула, глаз не раскрывает, губ не разжимает.
А солнце яркое, от белизны снега болят глаза.
Помню, самый голодный год был. Мороз не давал ни дышать, ни говорить. Целый день мы совсем ничего не ели. Приехали в Челны, встали на ночлег, а у хозяйки-старуш­ки — горе: в тот день на сына пришла похоронка. Она дрожит, даже клацает зубами. Лежит на кровати, вытянувшись, руки на груди сложила. В доме гуляет ветер, потому что дверь после почтальона осталась нараспашку. Сабират­тэй велела нам с Дамиром растопить печь, сама с девушками перемыла полы, хозяйку одела в теплое, вскипятила чай. Подняла несчастную с трудом, усадила за стол и вдруг перед всеми нами положила по картофелине и по лепешке.
— Ах, батюшки! — Я оглянулся на резкий женский крик. Вниз неслись санки, а их хозяйка барахталась в снегу. Стремительно, подскакивая на выступах, летели санки прямо на телеграфный столб.