Кругом одни женщины. Смотрят друг на друга, нагля­деться не могут, давно не виделись. А потому заводят бес­конечный разговор. Кто женился, кто развелся, кто без вести пропал, а кто внезапно нашелся, у кого корова оте­лилась, у кого осталась яловой, чьи куры несутся, чьи гуси на яйцах сидят, где дрова достать, где семена, где хлеб...— если бы я внимательно слушал, в этом гомоне, разноголосье, смехе и плаче узнал бы все аульские новости!
А вон парни. Их совсем мало. Мои ровесники и помо­ложе. Почти весь 27-й год остался на полях сражений... Пар­ни стоят отдельной группкой, возле правления, попыхивают самокрутками. А вот, словно зерна пшеницы в массе ржи, выделяются вчерашние фронтовики. Их всего четверо. Руки их в карманах. У каждой шинели два кармана, но не в каждом кармане рука. Фронтовики серьезны, суровы, сбились вокруг Хакимзяна-абзый, о чем-то тихо переговариваются, и, кажется, только они способны постигнуть смысл этого неестественного утреннего оживления. Хакимзян-абзый тоже похож на человека, собравшегося в дальнюю дорогу: его полушубок подпоясан голубоватым кушаком, вокруг шеи шарф.
Издалека машет мне, улыбается Сабираттэй. Целых три месяца я ее не видел.
Наконец пришла Адиля. Вот, оказывается, кого я все это время ждал, кого выискивал в огромной толпе! И сразу растаял ярмарочный шум, я перестал замечать людей Только Адилю вижу — в белой шали, в белых варежках
— Здравствуй.
— Здравствуй.
— Адиля, пойди-ка на минутку! — Откуда-то выныр­нул Дамир.
Нехотя пошла к нему Адиля, но тут увидела широкие сани Дамира.
— Вот это да! Хороши! Неужели ты сам их сделал?
— А как же? — важно говорит Дамир. — Вот устанешь, посажу тебя вместе с твоими санками, отвезу домой,— Да­мир усмехнулся, и рот его неожиданно сделался подковкой.
— Нет уж, я боюсь.
— Чего боишься? Почему боишься?
— Сам знаешь, в чьи сани сядешь...
— Как бы тебе самому не сесть в ее санки,— крикнул я.— Или в мои,— Зачем я все это говорю, но злые слова вы­летают сами.— У конюхов обычно ноги слабые, даже обедать они и то верхом ездят.
Адиля засмеялась, а Дамир рассердился. — Молчи лучше, лапотник без кочедыка!1
— Родные мои! — Мы разом обернулись. Хакимзян-аб­зый стоял на крыльце. Кажется, речь заготовил: покашливает, кряхтит.— Вы уж постарайтесь, родные мои, чтобы все было благополучно. Путь тяжел, всякое может случиться. Не бросайте друг друга. Сами знаете, какая нынче выдалась весна. Но мы вырвемся из беды, оживем и начнем жить. Вот увидите, хорошо будем жить! Родные мои! — Голос его дрогнул.— Давайте-ка потихоньку трогайтесь...
— Если встретите кого на лошадях, смотрите не раз­давите! — крикнул кто-то.
Хакимзяну-абзый, видно, голос этот одинокий не по­нравился, он покосился, вздохнул:
— Надо выдержать эту весну, пережить ее. Ну, в путь. Сабира!— позвал он.— Прошу, не ходи. Без тебя люди есть: с сердцем не шутят.
— Весь аул поднялся, а я лежи-полеживай. Не было этого никогда и не будет.
Тропка узкая, идем гуськом. Передо мной, уже довольно далеко, Сабираттэй. Но вот она остановилась, дождалась меня, пожала мне руку. В другое время я, может быть, и не понял бы, о чем говорят ее шершавые мозолистые пальцы, а сегодня я сразу почувствовал, что она хочет сказать. «Осенью мы с такими муками возили овес в Челны, а теперь приходится возвращать его совсем с другой стороны!» Сабираттэй уже давно ушла вперед, а я все думаю: так-то оно так, но, ес­ли взвесить все хорошенько, сохранился бы он в наших амбарах?..
Наконец мы выбрались на большак, по которому каждый день из Заинска в Сарманово и обратно идут гужевые обозы. По этой дороге из Сарсазских болот везут торф, а из наших лесов — дрова. Хорошо утрамбованная, гладкая дорога. Теперь каждый смог выбрать себе спутника по душе и гово­рить с ним: слово в дороге — пища для души, оно отвлека­ет, и ты не считаешь длинные километры и не думаешь о печальных вещах. Мы идем втроем, поэтому наши шаги большие, легкие, а сани весело звенят сталкиваясь — словно бодаются.
- Смотри! — Дамир взволнованно показывает на дорогу. - Ты чего? Дорога как дорога, а это обыкновенный ло­шадиный навоз.