ВЕСЕННИЕ КАРАВАНЫ

Сегодня первый раз этой осенью мы никуда не едем. Ужи­нать буду дома, не торопясь. Как давно я мечтаю о горячей картошке с катыком! На неделю вперед наемся. И спать буду не на жесткой телеге под открытым небом, не в чужой избе!
Свободный день. Я позабыл за эти месяцы, что такие бы­вают.
Свободный-то свободный, да мне некогда даже за ухом почесать — нужно успеть утеплить на зиму дом.
Сперва искал доски. Облазил все наше небогатое хозяйст­во, а нашел не поймешь что — длинные и короткие горбыли, толстые и тонкие сучковатые доски, рейки да еще всякое гнилье. Пришлось подгонять. А теперь обшиваю ими дом. Работа, конечно, несложная: отступи от стены на полметра, спрячь дом в низенькую дощатую коробку и заполни пустоту опилками,— а возни много.
Хорошо еще, что Дамир пришел.
Правда, он сегодня странный какой-то. Ворчит все: и топор не наточен, и пила тупая, и доски гнилые, и копаюсь я. Чего это с ним? Не с той ноги встал?
Я тоже, честно говоря, спешу, но в таком деле спешить нельзя — без завалинки зимой дров не напасешься, с полу выстывает дом. Вот я и не слушаю его ворчание — все-таки с Дамиром веселее, и работа быстрее движется.
Закончу и махну к Адиле в Сарсаз. Полтора года не ви­дал. С тех пор, как ее сестра умерла, и досталось Адиле нян­чить четырех детей.
Сегодня мне везет: Дамир пришел, дождя первый день нет — целый месяц лил. Но больше всего подвезло с опилка­ми. С весны горы их валялись у конюшни. Любоваться я ими любовался, а во двор к себе перенести было некогда.
Наконец все. Быстро мы управились. Садимся на готовую завалинку.
Аул наш потонул в вечернем сумраке. Осень... что поде­лаешь? Днем было тепло, и вдруг со стороны кладбищенской горы подул резкий холодный ветер: срывает солому с крыш, метет опилки, стружки, сечет лицо.
Разгоряченные работой, мы сперва не почувствовали уста­лости и холода, а теперь не можем сдвинуться с места.
— Смотри!— угрюмо говорит Дамир.— Кончай веселить­ся, будут у нас сегодня дела.
Прямо к нам от правления идет Сабираттэй. Ветер треп­лет концы ее неизменного, в красную с желтым клетку, платка.
Вот и увидел Адилю!
Сабираттэй как-то необычно громко здоровается. Обходит дом кругом, трогает колья, поглаживает доски.
— В сундуке теперь ваш дом, Ибрагим.— Иссиня-черные глаза ее, окруженные мелкими морщинками, на нас смотрят ласково.— Мороз вам не страшен. Вот мама будет рада. Мо­лодцы вы, ребятки, настоящие молодцы.
А ведь и впрямь ни у кого во всем Нижнем конце нет такой добротной завалинки! Наверняка не один год простоит.
— Молодцы! И когда успели стать мастерами? Разговоры разговорами, а зачем все-таки она заявилась
к нам на ночь глядя? Уж точно не зря. И так восторженно хва­лит нас недаром, обычно скуповатая она на похвалы!
Две сестренки и маленький мой братишка с грохотом выволокли из дома таз, стали собирать в него стружки и щеп­ки для растопки.
Сабираттэй обрадовалась им, кинулась помогать. Только нагнулась, как на ее коричневом от крепкого загара лице сра­зу выступили странные красные пятна. Она тут же выпрями­лась и застыла посреди двора, прижав обе руки к груди. Дети давно уволокли таз, а она все стояла.
Наконец подошла к нам, примостилась рядом. Убрала вы­бившиеся из-под платка черные с проседью волосы, вытерла вспотевшее лицо вышитым носовым платком и как бы не­взначай сказала:
— Ну, ребятишки, надо ехать в Челны.
— Когда?— вырвалось у меня.
— Сегодня, сейчас.
Вот и поели горячей картошки, вот и выспались дома!
Дамир близоруко сощурился, на щеках заходили желва­ки — тоже разозлился.
Сабираттэй не спросила, согласны ли мы, нет ли у нас других, более важных дел — она была в нас уверена.
— По какой дороге лучше ехать?— лишь спросила она.— Как вы думаете?
— Конечно, через Нижний аул,— равнодушно ответил я.— Быстрее выйдет.
Дамир слетел с завалинки.
— Через Кабаново поедем!— выпалил он. Белесые брови его сошлись у переносицы, рот скривился.
Я тоже встал.
— Ты заболел. С утра ворчишь, злишься. Какая муха тебя укусила? Не быть по-твоему!