Пока пила первую чашку чая — бульон на плите по­догрелся. А уж коли сели, то Бибинур не стала отказы­ваться: не спеша, с почтением к еде, мелкими глотками, расправилась она и с бульоном.
Только после еды, когда с сакэ исчезла скатерть, приня­лись за разговор. И начал его Вэли.
— Наш Джихангир очень любил старину, все старин­ное,— заговорил он, будто бы подслушав ее мысли.— Ты еще в сенях у нас не была — вот где всякая диковина! По ны­нешнему времени, конечно, диковина... На стенах висит гребенчатая, для льна, прялка, поддужные жестяные коло­кольчики, бубенцы, погремушки для шлеи, подковы, сучила, челноки для ткацкого станка, даже дуга в лентах есть! Про ручной жернов и говорить нечего — его тоже Джихангир не дал выбросить. Пусть все это хранится, говорил он, это память о народной жизни, о нашем прежнем времени. Место этому в народном музее, и мы, мол, когда-нибудь его в деревне создадим. Понимаешь? Такой вот он был... И, может, за это пристрастие к старью его жена бросила. Городская девушка была наша сноха. «Я не за татарина-старьевщика выходила!» — заявила она.
— Да не только за это!— вмешалась в разговор ста­руха, не поворачиваясь от окна.
- За это, мать, за это. Да ладно, бог с ней. И кто те­перешних молодых разберет?.. Может, сына Джихангира, внука дорогого нашего, привезем к себе...
— Отдаст она, как же,— по-прежнему не обернувшись, бросила старуха,
— Отдаст,— с надеждой в голосе сказал дед Вэли.— Если как следует и умно попросить, насовсем, думаю, от­даст... Зачем ребенок женщине, которая от зеркала ото­рваться не может, ей чай поставить в тягость. Охота ли такой матери смотреть за сыном? Только обрадуется, что избавилась!
Старуха подавленно проворчала:
— За тобой самим кто будет смотреть, об этом подумай.
— Если мальчишка-то приедет?! Я сразу поправлюсь, вот так и знай. Я сразу!..
Бибинур осторожно вступила:
— Оказывается, и сын был?
— Восемь ему! Первый класс заканчивает.— Вэли оживился.— Где там его письмо?.. Ух какой парнишка! Ну прямо вылитый отец, весь в него. Умница! Помню, еще пяти ему не было. И говорит он как-то: «Папа, я хочу яичной воды попить». Мать с отцом хохочут: какая еще яичная вода?! Но я-то тут же сообразил! Джихангир сам в четыре-пять годков все время сырые яйца пил. Как выбе­жит, бывало, из дому, не пройдет мимо гнезд, где куры несутся, всегда возвращался перемазанный желтком... И рос зато, как сбитый. Вот вам и яичная вода! Время подошло и сыну его того же захотелось, только сказать он не сумел, как следует, по-детски выразился. Но что значит свой корень, а? Все равно в одну сторону тянет!
— Да,— согласно покивала головой Бибинур. Жена Вэли коротко спросила ее:
— Заночуешь?
— Нет,— опять отказалась Бибинур.— Благодарствую. Женщина одна, с нашего конца, собиралась ехать показы­ваться в больницу. Поутру просила меня за малыми детьми присмотреть...
— Далеко ведь.
— Не привыкать пешком ходить!
— Ночь...
— Ночь как раз для горемыки: слез никто не увидит... Нет, правда, не боюсь я.
Хозяева не стали больше настаивать. Дед Вэли, снова взяв в руки тяжелую палку, проводил ее до околицы. Ска­зал на прощанье:
— Спасибо тебе за память о моем сыне.
— Хороший был он человек.
— Хороших людей много.
— Он был лучше других...
— Будешь когда мимо идти, не обходи наш дом стороной, захаживай.
— Зайду,— пообещала Бибинур.
Очень высоко, меж ночных звезд, с тихим гулом самолет пролетел. Пугая Бибинур, о ее щеки ударялись бабочки-полуночницы. Где-то петух прокричал, заставив своим пением вспомнить о домашнем тепле. И Бибинур прибавила шагу. Хоть и хвасталась до этого, а в глубине души таилась боязнь. Можно было, разумеется, и заночевать, никто из женщин не собирается в больницу ехать — этот предлог Бибинур за чаем выдумала. Но заночевать — значит, раздеться приш­лось бы. А чтобы раздеться у чужих людей — она и в мыслях не держала... Хотя белье на ней чистое, моется она постоянно, грязи на теле не выносит, но вот нижняя рубашка изрядно залатанная, да и на штанах латка на латке... Как же тут раздеться в чужом-то доме, на людях?! Нет, не хотелось ей принимать стыд из-за латаных штанов...