Второй веник она собрала быстрее, надо было спешить, ведь она заметила, что собаки струсили, и следует восполь­зоваться этим, закрепить победу... Но удастся ли вообще их разогнать?.. В этой спешке она едва не слетела с дерева, по­рвала и второй рукав, кумачовый платок ее, зацепившись за сук, повис, как красный флаг. Но зато новый веник был намного толще первого. Пока же готовила его, брошенные до этого на землю ветки уже сгорели; на тех местах, куда они упали,— затлела хвоя, в нос ей ударил горький запах дыма. Эх, если бы хоть кто-нибудь прошел сейчас по дороге! Но, темная и мокрая, оставалась она пустой, безлюдной. Некому встревожиться при виде огня, дыма, некому поспешить ей на помощь! Надеяться нужно только на себя.
Когда подожжет и кинет эту, вторую связку, подумала Бибинур, собаки отбегут еще дальше, и тогда она быстренько спустится, возьмёт в руки увесистую палку... Валялась бы только там какая-нибудь палка!.. И потом уж «поговорит» с этой бездушной сукой, которой сама давала имя — Карабай, которую сама выхаживала, спасала от голода и холода... Иль забыла та?!
Смолистые еловые ветки огонь брал быстро, жадно, и, чтобы еще лучше разгорелось пламя, Бибинур стала поти­хоньку размахивать пучком, подняла его повыше... И — о, случай!— налетел в этот миг порыв ветра, рванул огненные языки, рассыпал их на множество искр, а от них занялись, начали гореть сухие иголки и мелкие веточки на самой » Какое-то время, ошеломленная, она чуть ли не зачаровав глядела на резвые огоньки, как белки, скачущие по еловым лапам. В лицо, все в запекшейся крови, пахнуло горячим воздухом, опалило ресницы. Низ ели стремительно становился жарким костром...
Продолжая держать в руке горящий веник, она упала на землю, почувствовав, как сильной болью отозвалось плечо будто что-то в нем треснуло. Но про боль тут же забыла, не до нее было в огне, и на четвереньках, кое-как, выползла она из-под задымленной ели, обессиленно упала рядом. Собаки молча отступили в сторонку и скрылись в темноте.
От ели, вспучиваясь и клубясь, вместе с паром поднимал­ся в небо белесый дым, и уже не только сухие ветки, но и гус­тая зеленая хвоя горели с треском...
Бибинур потерла ладонями саднившие щеки. Внезапно что-то тяжело ударило ей в грудь, и хотя вокруг было очень светло от пылавшей факелом ели, — в глазах потемнело. Боль тут же ушла, тело сделалось легким, невесомым. Спекшиеся губы расправились, тихая улыбка озарила их, и Бибинур, са­ма еще не веря в это, взмыла над лесом. Долго парила, пока не очутилась в сияющем белизной ущелье, по обеим сторонам которого выстроилось бесчисленное количество дверей. Такой длинный коридор она видела в жизни всего один раз, когда, устраивая судьбу рыжего жеребца, побывала в райкоме. Да только это ущелье в сравнении с тем коридором в сто, а может, в тысячу раз длиннее, и двери его невозможно сосчитать. Все они были открыты, нет-нет да мелькали в них знакомые лица. Вот показался очень бледный, будто утомленный работой Габдуллазян; из двери поменьше вышла Гайша. У нее в ру­ке — детская рубашонка. Где-то немного в стороне от них мелькнули грозно ощетинившиеся усы Галикая. «Почему же он-то здесь?» — в удивлении подумала Бибинур. Ущелье — а она все медленно летела над ним — кончилось, тут же сгу­стилась темнота, и Бибинур плавно уперлась в стену, гладкую и холодную, как змеиная кожа. Где же тут двери, поискала она, но никакой двери не нашла... Гладкая, холодная стена...
«Теперь и тот, приезжий корреспондент, и Миннегель уви­дят, что нижняя рубашка у меня вся в заплатках!» — подума­ла она с болью.
Совсем близко принялись выть собаки.
Но этого Бибинур уже не слышала...
И при умытом дождем небе, в сиянии солнца народилось новое утро, ясное, чистое,— счастливое субботнее утро, какое бывает накануне сабантуя только в деревне Аксыргак.