После пробуждения ей вдруг действительно стало холодно. На землю властно опустилась вечерняя сырая мгла, голоса жаворонков умолкли, и пичужки на кладбищенских деревьях не щебетали, как раньше. Пребывая в после дремот ной расслабленности и пока ленясь встать, Биби­нур полезла в глубокий карман платья, дрожащей рукой нащупала в нем два коробка спичек. Один был даже не начат. Поднеся его ближе к глазам, разглядела этикетку: мчалась куда-то вместе с жеребенком гривастая белая кобы­лица... Вот тебе и сон!
Каф — мифическая гора. Уйти на гору Каф — равносильно поня­тию: уехать за тридевять земель.
Шаря взглядом по сторонам, она стала искать, что бы годилось для огня, и обрадовалась, увидев поблизости сухие ветки курая да оставшиеся от строительства забора мелкие и отменно сухие щепки. Тут же попался под руку большой обломок лыжи, вполне способный гореть.
Обломав сухостой курая и репейников, она сложила все это аккуратной кучкой, а щепки и прочие «дрова» при­мостила сверху, в виде шалашика, и, сев на корточки, умело запалила огонь. Она всегда любила огонь и тепло. От огня радость прежде всего охватывает не тело, а глаза. С огнем никогда не чувствуешь себя безнадежно одинокой...
И сейчас маленький костер стал для Бибинур как бы това­рищем и защитой от пугающей темени и весенней сырости. Одна за другой зажглись тяжелые крупные звезды. Не вста­вая с места, обернув ноги подолом платья, она не спеша добавляла в огонь свой скудный горючий запас — и вздрог­нула, встрепенулась от звука шагов, раздавшихся со стороны дороги. Приставив ладонь ко лбу, тревожно всматривалась в темноту. Сама не подавая голоса, ждала вопроса.
— Кто там, пугая души умерших, запалил костер? — спросил хриплый немолодой голос.
— Да это я, — отозвалась робко Бибинур.
— А кто ты? Почему здесь сидишь?
— Да я,— повторила она несмело.— Просто сижу. Человек вступил в освещенный круг. Бабушке Бибинур
почему-то подумалось, что это должен быть отец Джихан­гира, и на самом деле, оказалось, он — старик Вэли! В свете костра его рыжая борода выглядела еще более красной.
— Будто встречал тебя где-то, а нет, не узнаю, — ска­зал он раздумчиво, опускаясь у костра на корточки.— Кто же ты?
— Из Аксыргака приехала я,— ответила Бибинур, пока­зав рукой в темноту.
— А-а,— протянул старик.— Верно! В машине-то я ви­дел тебя. Отчего же не вернулась домой со всеми?
— Не знаю,— Бибинур пожала плечами.— Машин не было, уехали... Так как-то... Вот сижу.
«Уж не тронулась ли умишком старая?» — засомневал­ся дед Вэли, но тут же отбросил эту мысль: во всем облике старушки, ее поведении угадывалось самое неподдельное горе. Отец, только что схоронивший сына, не мог не почув­ствовать этого, потому что сердце чужой женщины стра­дало, как его собственное. Жалея ее, он пригласил:
— Пойдем к нам, чаю попьешь, переночуешь. Видать, сына моего почтить приехала... спасибо тебе.
— Не зайду,— отказалась Бибинур.— Вам сегодня не до гостей. И то — как терпишь еще...
— Куда денешься?— и боль пробилась в голосе старика; он сгребал в сторонку концом тяжелой палки горячие угли. Выйдя из дома наружу от нестерпимой боли душевной, он взглянул в сторону кладбища — и сильно испугался: там грозно, тревожно сверкал огонь. Преодолевая страх, прихва­тив палку, пошел посмотреть. А тут она, старуха...
— Кто ж ты такая из Аксыргака? Чья будешь родом? Знаю ли всё-таки я тебя?
— Можешь и не знать. Мужчин у нас нет.
— Кто же был твой муж?
— Габдуллазяном звали мужа. С войны не пришел. Знаешь, нет?
— Ты одна из близнецов, что ли? — спросил Вэли, при­поминая.
— Вот-вот, она самая! Бибинур меня зовут. Я была же­ной Габдуллазяна.
— Так ведь у вас с ним, никак, и детей было немало?
— Хоть немного, но были... Трое было. Да разъехались кто куда. Одна я. Давно уже одна.
— Сестра-то жива?
— Жива, здорова... Помолчали, каждый думая о своем.
— Говорят, глаза — зеркало души. Видишь глаза человека — и легче с ним...
— А слепые?— усмехнулась Бибинур.
— Что слепые?
— Ведь их глаз никто не видит!
— У них другое. У них на лице написано, кто они...