Там, за кладбищенской оградой, началась панихида. И здесь люди говорили с печалью, подбирая подобаю­щие слова. Бабушка Бибинур не могла расслышать всех слов, и то, что не дослышала, домысливала сама. Она не знала высоких книжных фраз, да и религиозных познании было у нее маловато: на все случаи жизни годились все те же две суры из корана — «альхам» и «колхуалла» — и в радости, и в горе они были опорой ее. Однако сегодня про­сились на язык какие-то удивительно трогательные слова, о существовании которых в своей душе она доселе и не подозревала. «Пусть будет широкой твоя узкая могила,— шептала старушка,— да не забудется вовеки имя твое в па­мяти людской. Да минут тебя муки ада, да простятся все грехи твои, да пребудешь ты в раю! Ибо ты желал людям только красоты и чистоты. Пусть будет земля тебе пухом, а ты, всевышний, избавь его от новых мучений!» Так много-много раз молила она, медленно идя вдоль кладбищенского ограждения.
Не смея потревожить покой мертвых, бабушка Бибинур тихо заплакала, прислонившись лбом к корявому забору; так, плача, опустилась она на корточки, встала на колени — слезы уже лились ручьем, солоно смочили губы и исторгали слабые стоны и прежние неутешные слова прощания.
«Прощай, дитя мое, Джихангир, прощай, мой ненаглядный, прощай, мои маленький! Навеки прощай!» — долго стенала Бибинур,
Когда она, очнувшись, обогнула кладбище, снова выйдя к воротам, покойника, оказывается, уже захоронили, почти весь народ разошелся, и на траве, переплетаясь, змеились узорчатые следы от колес еще недавно стоявших тут табунком машин. Не спеша, заложив руки за спину, последними ухо­дили старики. Среди них Бибинур узнала лишь одного — с острой рыжеи бородкой, кирпично-красным круглым лицом, изборожденным глубокими морщинами — старика Вэли, отца Джихангира. А аксыргаковцы, видно, уехали давно, потому что бежавшая к лесу дорога была пустой, не клу­билась от колес пыль на ней.
Ноги вдруг отказали Бибинур, она опустилась на теплую землю у кладбищенской ограды, склонила голову на согнутые руки и снова долго плакала, закрывши лицо ладонями. Не все, знать, слезы были выплаканы ею до этого...
Но почему ее опять не заметили! Ни там, в дороге, ни здесь, на недавнем многолюдье, никто не обратил на нее внимания... Не позвали, не окликнули, уезжая, не спохва­тились... И в ее растревоженном сознании родилась странная мысль: может, не сама она разгуливала в эти часы среди лю­дей, а только ее прозрачная, как крыло бабочки, душа? Она, объятая горем-страданием ее душа, приехала сюда, в Тегаржеп?! А тело осталось там, в деревне?
Как только эта поразительная мысль вспыхнула в ее сознании, Бибинур быстро поднялась с места и, даже не стряхнув с низа платья приставший мусор, пугливо отбе­жала подальше от ворот кладбища, выбрала место посуше, уселась на траву, вытянув натруженные ноги. И теперь для Бибинур быстро скатывающееся к вечеру время не имело зна­чения, ее полузакрытыми глазами неумолимо завладевала дрема. Она почти сразу же заснула — и увидела сон. В утрен­ней молочной пелене по лугу скакали белые кобылицы. Над спинами кобылиц беспрестанно клубился густой пар. «Почему у вас нет жеребят, где ваши жеребята?» — громко крикнула она белым кобылицам. Те жалобно зар­жали, а одна из них приблизилась к Бибинур и челове­ческим голосом пояснила: «Есть у нас жеребята, есть. Да только далеко они, далеко, за горой Каф I» И умчалась эта кобылица... «Каф?» — хотела спросить Бибинур, но не смогла разжать губ. Догадалась: уста ей немая колдунья запечатала...
Пробудившись в испуге от звука конских копыт, она довольно долго сидела, тряся головой и не понимая, где она, что с ней. А всего-то длинноволосый мальчик на рыжем мерине пронесся во весь опор за ее спиной, в надувшейся на ветру, словно парус, рубашке! И хоть проскакал он совсем близко, но, кажется, не заметил одинокую старушку... Что и говорить, пусть и остры глаза у юности, однако видят они обычно только то, чего сами ищут, хотят. Пусть и затуманены глаза прожитыми годами у старости, однако умеют они видеть то, что и другим надобно... «Не простудит ли сквозистый ветер скачки этого несмышленыша?» — подумала бабушка Бибинур, зябко передернув плечами. И то, что мальчик тоже не заметил ее, усилило возникшее подозре­ние: «Есть ли я в этом мире? Или только душа моя прилетела бабочкой сюда вслед за Джихангиром?!»