2

Вот тогда впервые явственно услышала бабушка Бибинур шум плотины. Как бы стремясь заглушить звуки траур­ной музыки, желая сделать неслышными тяжелые, в горечи, слова людей, не умолкая шумела она, запруда... И с этой вот минуты бабушка Бибинур как бы разом перестала осознавать причины своих поступков, все происходило с ней уже помимо ее воли. Никто не заметил маленькой, с веретено, старушки, скрючившейся у гроба в ногах покойного, в кузове машины, везшей в последний путь Джихангира Сафаргалина в его родную деревню Тегаржеп, и никто не удивился, не спросил старушку: «Куда ты едешь? Чего тебе там делать? Почему путаешься под ногами?» Она же в душе благода­рила тех, кто не замечал ее, а заметив, не выказал удивления, и пожелала им всем долгой жизни.
Но если бы спросили — как бы объяснила она, какой бы ответ нашла?
Кто он ей, Джихангир?
Почему решила она проводить его до самой деревни Тегаржеп?
Разве не были они весьма отдаленными, взаимоотношения давно отошедшей от текущих колхозных дел старушки и присланного из другого района председателя? Правда, встре­чая на улице, бывало, Джихангир Сафаргалин никогда не проходил мимо, не спросивши: «Как здоровье, бабушка? Не жалуешься на жизнь?..» Но ведь это было лишь из-за доб­роты его сердечной! Так он спрашивал не у нее одной...
Знала Бибинур, что дел у председателя столько, что не склевать их целому выводку кур, и никто не запомнит Джихангира расслабленно сидевшим на месте: он был по­стоянно на ногах, в движении, даже на заседаниях правле­ния, бывало, ходил из угла в угол. Только на миг остановится, задумавшись, у окна и опять начнет ходить, мерить шагами половицы. А еще покойный любил открытые окна. Не раз, про­ходя мимо, бабушка Бибинур с удивлением замечала, что до самых поздних осенних дней окна председательского ка­бинета оставались распахнутыми, не замазанными на зиму. Зачем села она в эту машину?
Вон ведь сколько людей, кто несравненно — в тысячу раз был ближе председателю, остались стоять огромным клубком горя у околицы. Спасибо, что и среди оставшихся там не оказалось никого, кто бы поинтересовался: «Куда это придурковатая старуха собралась ехать, прицепившись по­добно тележному ведерку с дегтем?..»
Машины меж тем бесшумно миновали ставший памят­ником умершему председателю каменный мост и, будто спотыкаясь, как хромоногие гусята, натужно взобрались по одной на гору. Те, что выехали раньше, подождали осталь­ных... На горной гряде дул ветер, напоенный лесными запахами; ветер стал сильно трепать концы белого покры­вала, укрывавшего Джихангира, рассыпал его мягкие кудри по желтому, как воск, лицу. И несмотря на то, что бабушка, Бибинур всячески старалась закрыть свои ноги подолом длинного платья, чтобы не показать родным покойного, си­девшим в ряд по обеим сторонам кузова на низеньких ска­мейках, свои латаные-перелатаные штаны, ветер, резвясь, выдергивал подол из ее рук, и все время приходилось бороться с ним, не могла она, как хотела бы, придержать взвившуюся на гробу материю...
Когда остановились на вершине горы, перед спуском, она невольно глянула вниз, на привычные глазу пестрые пятна из строений и огородов деревни Аксыргак, увидела, конечно, запруду, лежавшую неровным осколком зеркала на зеле­ном. Запруда тоже была его, Джихангира, памятью... Потом, пока не въехали в лес, она больше не подняла головы. Внизу, за лесом, не дуло, лицо Джихангира было закрыто волосами, и тогда она тихо, чтобы не услышали окружаю­щие, стала еле различимым свистом вызывать ветер: при­лети, сделай эти волосы легкими, живыми!
У кладбищенских ворот приближающиеся машины ту­чей встречали односельчане Джихангира. Как только грузо­вики остановились, она слезла самой первой и присоедини­лась к этой толпе.
Сильные мужские руки сняли гроб с машины, народ в скорбном молчании потек внутрь кладбища; бабушка Бибинур же, соблюдая мусульманский обычай, как все другие женщины, осталась за забором.
Значит, вот оно, его последнее пристанище... В этом тихом уголке земли будет вечно спать Джихангир Сафар­галин. Теперь уже никто не увидит, как при ходьбе сильно размахивает он руками, никто не услышит, как он засмеется, вскидывая голову и обнажая крепкие белые зубы. Пока жи­вые живут — будут помнить его, а придет совсем новое поколение — для тех уже он будет никто...