С наступлением же лета вовсе менялась Бибинур. Распа­хивала в доме каждое окошко: пусть привольнее дышится — и стенам/ и детям. Перед сабантуем скребла-вымывала дом до восковой желтизны; сушила на солнышке подушки и перины, тонким прутом выбивая из них пыль. Печку, бывало, выбелит до белизны цветущей черемухи; медный самовар вычистит кислым молоком и мелким песком до яркого блеска — на зависть тому же солнцу! Деревянные чаши, расписные деревянные ложки, чугунные горшки, большие и малые сковороды рядами выстраиваются на полках, будто только и ждут команды принять участие в праздничной демонстрации, горделиво пройтись по улице. На подокон­нике, на белом с вышивкой полотенце лежат выкрашен­ные в луковой шелухе яички; со стола не сходят разные-разные пироги, блины, бавырсаки, чэк-чэк. И как бы ни было трудно, каждый год Бибинур справляла детям что-нибудь новое из одежды... Короче, все красное ле­то Бибинур без устали хлопочет, сияет, словно бы молодеет и летает при этом. Только что не птица!
Больше всего любила она конные скачки, и праздник для нее был, если первыми приходили скакуны из Аксыргака! Всегда готовила и отдавала специально вышитое для конных скачек полотенце — и в девичестве, и в годы замужества, да и позже, даже в послевоенные трудные годы — так что много ловких парней-наездников со всей округи, при­езжая на сабантуй в Аксыргак, вытирали пот полотенцами, вышитыми искусными руками Бибинур.
И в печальные осенние месяцы она, в общем-то, нахо­дила в природе что-то манящее, притягательное для себя. Широко раскрыв глаза, молча, подолгу наблюдала Бибинур, как, осыпаясь с деревьев, листья уплывали далеко-далеко, в неведомую даль, качаясь и взлетая на волнах реки Ташлыяр, и думалось ей: как было бы замечательно посмотреть, что за жизнь там, в чужих землях, такая ли она, как в Аксыргаке, или нет? Ведь всюду люди — и все должно быть по-люд­ски...
У зимы же своя прелесть! Разве можно не заметить такую красоту — пестрый узор следов кур и гусей на укрытом белым одеялом дворе после первой пороши! Едва распах­нешь утром дверь, грудь наполняется тугим холодным возду­хом, тело невольно подбирается, становится легким, шаги делаются упругими... А какая это была радость — декабрь­ским заиндевелым утром, в то самое чудесное время, когда гаснут последние звезды, спуститься к речной проруби по воду, играя нарядным коромыслом на плече, а снежный наст скрипит, скрипит под ногами! Какое наслаждение смотреть, как сосед-старик привычно, умело тяжелым колуном рубит ледяные, застывшие за ночь наплывы вокруг полыньи! Куски льда, сверкая в утреннем свете, подобно драгоценным камешкам, сыплются к твоим ногам. В этот мо­мент совсем рядом, из седого тальника, с резким шумом выпархивают куропатки... А из труб — дымы, дымы! Значит, красно бьется в печи жаркое пламя, вкусные запахи плывут по дому, румяня щеки детей... А волшебство зимних бура­нов?! Низовая бодрящая поземка! Она похоронила на полях Аксыргака бессчетное число следов Бибинур, когда приходи­лось ей выезжать к скирдам, и прежде чем подступиться к соломе — долго, старательно отаптывала она снег вокруг...
Первые весенние громы, сколько раз спугивали вы чуткий сон молодой вдовы! Сколько зорь выбегала она босиком в сени, думая, что стучат в двери! Чутко, с открытым всему сердцем жила она, ощущая рождение каждого дня, каждой мало-мальски приметной новизны вокруг. Разве не была; она хозяйкой всего богатства, всей красоты природы? И когда на лугах расцветали одуванчики, волновались на ветру ромашки, в ее усталое тело вливались покой и сила. С восхи­щением говорила о чудесах природы с любимыми детьми: «Хатима, доченька, смотри, радуга, такой больше никогда не будет!»; «Сынок, Сабир, глянь-ка, лэйсан полил. Теперь травы в рост пойдут!»; «Назиб, маленький мой, твои товари­щи-скворцы прилетели!»
Была ли необходима сама Бибинур или нет цветущим лугам, весенним громам, бескрайности зимних снегов, белым облакам, хмурым тучам, омывающим землю, но для нее все было очень нужно, очень важно — ледяные сосульки, свисаю­щие рядами со ската крыши в начале марта, бешеный грохот половодья, алые зарницы над хлебным полем, косматые туманы в речной пойме, посвист крыльев строящих себе под стрехой гнездо ласточек... все, все! Она вместе со всем этим ежегодно возрождалась весной — летом, вместе с при­родой каждый год ее жизни незаметно умирал, уходил. Нет-нет, каждому времени года, очевидно, была нужна и Бибинур! Если нет радующихся им глаз — зачем тогда эти зори? Для чего загорается полное небо звезд? Для кого же эти густые, тугие апрельские ветры?.. Да и самого обладающего могуществом человека, разгадывающе­го тайны мироздания, находящего всему на свете объяснения и создающего стройные системы научного познания,— не природа разве создала с великой целью?! Разве, скажем проще, не рождены, чтобы понимать, чувствовать природу, глаза, уши, наконец, сердце и душа?!