Вряд ли этот произнесенный со взволнованностью мо­нолог председателя был понят каждым из слушавших его под веселый шум запруды. У иных на лицах было удив­ление. Люди переглядывались. Никогда Джихангир не гово­рил так длинно, торжественно и с такой горячностью...
Или что-то предчувствовал он — и это было его заве­щанием и прощанием?'
Но люди, надо отдать им должное, горячо поаплоди­ровали словам своего председателя. Высокое слово оказалось к месту в светлый весенний день открытия деревенской запруды.
Некто Габдрахманов, который будучи много лет колхоз­ным председателем довел хозяйство до самой последней строки в любой районной сводке и был изгнан с должности самими земляками, тоже с воодушевлением хлопал в ладоши, т а вернувшись домой, порвал заготовленные в три адреса анонимки с сигналом о том, что «Сафаргалин преступно растрачивает колхозные средства на сомнительные новшест­ва», и, чего с ним уже давно не случалось, расчувство­вавшись, обнял свою запуганную жену и спокойно заснул...
А Джихангир Сафаргалин в эти же дни распорядился разровнять бросовый, в рытвинах, участок за плотиной, и он был засажен юными березками и елями. Вскоре приехав­шие из города мастера поставили здесь скромный четырех­угольный обелиск из мрамора — с простыми, но исполненны­ми особого значения словами: «Односельчане, павшие на войне, вы всегда с нами!» И под этими строчками была выбита золотыми буквами длинная колонка имен по­гибших.
Аксыргаковцы приняли это с похвалой и единодушным одобрением, но вот когда неподалеку от памятника, отражая широкими окнами водную гладь запруды, выросло новое здание отделения связи — мнения разделились. Особенно роптали обитатели Верхнего конца: «Дойдешь до почты теперь — ноги протянешь! Пусть бы стояла посреди деревни, возле школы... Ишь, своевольничает!»
Однако незаметно привыкшие находить во всех действиях своего председателя только полезный смысл Аксыргаковцы и тут судачили недолго: им даже стало нравиться, что почта «переехала» в конец деревни, расположилась в молодом сквере, на берегу плотины. Старушки говорили уже одобри­тельно: «Хоть пройдешься в свое удовольствие, людей пови­даешь! Новостей понаслушаешься! А молодым что — они на колесах! Бели не велосипед — то мотороллер, мотоцикл, если шофер, колхозная машина, или, на худой конец, сосед или товарищ у тебя шофер... А не промчишься на моторе — прогуляешься вдоль деревни, показав себя каждому окошку! Тоже хорошо.
И вдруг после завершения весенне-полевых работ, за неделю до сабантуя, Джихангир Сафаргалин внезапно скончался — на сорок четвертом году жизни. Врачи потом скажут: «Сердце...»
Аксыргаковцы потрясенно ахнули.
Как ни добивались они, желая похоронить своего пред­седателя в молоденьком сквере, заложенном его стараниями, возле памятника воинам, сложившим головы на фронтах Отечественной войны,— старый отец Джихангира не дал согласия оставить умершего сына здесь.
«Желание ваше святое, братья,— сказал он,— очень даже понимаю, большое спасибо за оказанную моему сыну честь, однако у Сафаргалиных в деревне Тегаржеп есть свой дорогой уголок, наши старики там похоронены, вся близкая родня. Там и желаю предать земле тело своего безвременно ушедшего Джихангира. Пусть хоть один из сыновей будет рядом со мной, ведь три его старших брата полегли в разных частях Европы...»
Что можно было возразить тут?
Окаймили борта машины траурными лентами, посте­лили дорогой ковер, на него поставили обитый кумачом гроб... Приехали руководители района, колхозные председа­тели все до единого собрались в Аксыргаке, чтобы проводить в последний путь товарища своего, и много всякого другого люда было — из города, от нефтяников, представители все­возможных организаций — и такие, что сами по себе, чьи сердца, наверно, близко соприкасались на жизненных пе­рекрестках с человеколюбивым, открытым сердцем поки­нувшего мир Джихангира Сафаргалина. На траурном митин­ге перед обелиском звучали торжественно-скорбные речи и клятвы; под ярким весенним солнцем, щедро лившим свет на зеленые поля, ослепительно сверкали трубы оркестрантов, безостановочно игравших печальные мелодии...