— Приезжайте, Абляминов-абый.
Секретарь позвонил по телефону — председателю нарсуда, как догадалась Бибинур:
— Слушай-ка, эй, Петров, украденный жеребец нашелся. А раз так — и дело можно закрыть. Как думаешь?
Второй звонок был в земотдел.
— Хуснутдинов, не тронь ты аксыргаковского жеребца, ладно? Так и договоримся! Говорю — значит надо. Не будем глушить инициативу масс. Это-то тебе Понятно? Пусть будет у них бодрым дух. И помни: жеребец под моим контролем...
Ведя Рыжего в поводу, всю дорогу угощая его самыми сочными травами на лугах, подпевая жаворонкам, висящим высоко в небе, Бибинур не спеша возвращалась в деревню. И думала: что бы сказал Габдуллазян, если бы узнал обо всем этом? Разбранил бы: «Если бы оставила детей сиротами, я тебя...»; или, наоборот, похвалил бы: «Молодец, жена, настояла на своем, это по-большевистски!..»
Секретарь поинтересовался: «Почему в партию не всту­паешь?..»
Но что знает о жизни она, Бибинур? Что видела?! Что умеет? Пока очень даже довольно для их семьи одного коммуниста. Вот закончится война, они вместе с Габдуллазяном перечитают много-много книг, подпишутся на газеты, вместе, как прежде, будут жить, вместе думать. Тогда много еще откроется... И детей надо будет выучить, чтобы не остались такими темными, как их мать... Пусть только Габдуллазян вернется домой! Будет он жив — все наладится... На воду не облокачивайся, но на мужа обопрись!
Поеду-ка я в Уфу,
Лишь только санный путь ляжет.
И не сказала бы я: «Ох, сердце!» —
Коль не горело бы оно у меня...
Дымная конская грива и черные волосы Бибинур разве­ваются на теплом ветру, луга благоухают ароматом трав,
летают пестрые бабочки... Небо синее-синее и простор неог­лядный!
«Ни разу с детьми на лугах не была!» — подумала она.
Настроение превосходное от радости победы — походка легкая, но почему же песня получилась у нее грустная?
Едва успела, войдя в деревню, миновать три крайних до­ма,— жеребец звонко заржал, оглашая окрестность. И он ли­ковал! Услышав его ржание, откуда-то, словно поджидала в переулке, заспешила ей навстречу председательша Минлекамал — с темными провалами глаз. Почуяв неладное, Бибинур быстро намотала повод на кисть.
— Где ты пропадаешь, Бибинур? И с конем?
— Что стряслось? — язык перестал слушаться ее, пронеслось: «Дети! Заперла их на замок и шаталась до вечера! Что-нибудь... да?!
— Есть известие о Габдуллазяне...
— Ранен?
— Нет, погиб. Твои дети очень плачут, Бибинур!
Она мигом взлетела на жеребца, замолотила пятками по его бокам: «Но, н-но, но!,.»
Куда скачет так Бибинур, ведь деревня давно осталась позади! И Рыжий уже на шаг сбивается... Сколько времени прошло? На темно-синем небе пробился серп луны. Прохла­дой повеяло. Конь то и дело поворачивает к ней морду, екает у него селезенка, жилы на шее надулись, напряглись. Его умные глаза вопрошают: «Куда ты, хозяюшка моя, гонишь меня — так бессмысленно?»
«Дети мои, детки, милые мои!» — рвалась и кровоточила ее. душа. Новорожденный месяц свидетель, то предночное небо — свидетель, конь ее верховой был свидетель — о себе она, как теперь жить будет, ни разу не подумала. О детях лишь. Как же они-то будут без отца?
Разбудив задремавшие уже дома Аксыргака звоном под­ков, бивших накатанную, твердую, как железо, дорогу, она соскочила с коня у своих ворот, сняв уздечку, шлепнула его ладонью по крупу:
— Беги на корду. Живи без страха. У тебя есть защит­ники, благодетели... Сторожа есть!
В темный дом вошла ощупью. Света зажигать не стала. Детей тоже нашла ощупью. Все трое, не раздеваясь, обняв­шись, вповалку заснули на сакэ... Долго смотрела она в заоконную темноту; встала на колени, прислонившись щекой к краю сакэ, до крови закусила правую руку...
Где-то, у реки, скорее всего, стройно и с печалью в нес­колько голосов завели песню:
Над мостом синий туман,
Не тяготитесь — скоро умру.
Весну переживу, а лето - нет.
Останется вам тосковать по мне...

«Детки мои, детки! — шептали ее окровавленные губы.— Родные мои, сиротинушки несчастные! Клянусь име­нем вашего отца — пока буду жива, нечего вам бояться, не дам в обиду, каждого, как смогу, на ноги поставлю!»