Аксыргаковский колхоз стали упоминать с похвалой не только в районной газете, зачастили сюда корреспон­денты — за «положительным примером», «поучительным опытом». Хозяйство быстро набирало силу, успешно теперь — после затяжного многолетнего отставания — справля­лось с планами и обязательствами по сдаче мяса, молока, всего другого... Председателю уже некогда было лопатой и топором орудовать: производство росло, ширилось — и Са­фаргалин, по его словам, жалел, что в сутках всего двадцать четыре часа. Решал большие, неотложные вопросы и одно­временно вникал в любую хозяйственную мелочь: каждый день у него был подобен сжатой до отказа пружине. С такой спрессованной внутри себя энергией жил этот беспокойный человек.
И одним из последних его добрых — с заботой об аксыргаковцах — дел было то, что поставил он в самом узком месте Ташлыяра постоянную плотину с системой водосброса, которую все деревенские стали называть простым словом за­пруда. Год шла подготовка к тому, чтобы перегородить реку и чтобы на другой год завершить это не такое уж простое сооружение.
«Пусть будет где гусям нырять, молодкам где вволю белье полоскать, а кому-то — просто шум воды слушать!» — сказал Джихангир Сафаргалин собравшимся на заседание членам правления, и какая-то непонятная, не к случаю, печаль затмила его глаза. И даже самые внимательные из сидевших в кабинете не придали значения тому, как быстро притронулся председатель к левой стороне груди, и по ши­рокому его лицу пробежала болезненная судорога. Это по­том припомнили...
Гуси не стали дожидаться, когда запруженное место на­полнятся доверху — с громким гоготанием поплюхались в воду. Вначале они устроили было в тесноте потасовку, но с постепенным прибытием воды зеркальная гладь становилась все шире я шире — и гуси радостно поплыли по этому при­вольному пространству, разбившись на свои семейные груп­пы. Молодки тоже не заставили себя долго ждать: маняще сверкая голыми икрами, перекликаясь друг с дружкой и резво взмахивая деревянными вальками, принялись стирать белье — в чистой воде да с удобных для этого занятия площадок — «пятачков». И тогда никто не подумал о том, кому же будет приятен и дорог просто шум запруды, ведь те, кто слышал слова Джихангира на сей счет, приняли их за обычную шутку, приняли и забыли... Но подивиться на запруду в самый первый день пришли все аксыргаковцы.
Произнес он не речь, но что-то похожее на это. «Как разбогатеем,— сказал он, глядя на собравших­ся,— из бетона, навечно, отольем плотину. Каждое поколение должно оставлять деревне и колхозу нечто новое, свое. Без этого деревенский человек будет чувствовать себя в колхозе только гостем. Прохожим, а не хозяином. Ведь как было? Одни создавали колхозы, их место уже в истории. Другие сняли минареты и превратили мечети в общеобра­зовательные, народные школы... Мы их тоже не забудем. Следующее поколение с энтузиазмом строило общественные животноводческие фермы, конюшни, амбары, первые детские ясли и сады... Прекрасно! И каждое поколение, каждый человек внесли, по существу, свою весомую долю в развитие нашей колхозной жизни, оставили после себя добрый Однако никто не довольствуется тем, чтобы механически повторять вчерашний день, слепо копировать прошлое как все развивалось до него... Новое время — и новые, свои особые задачи! И когда мы не умеем эти задачи показать нашей молодежи, убедить, как важны и необходимы они,— молодежь покидает родную землю. Для нее всегда нуж­ны большие дела, на которых она могла бы испытать себя...»
Джихангир Сафаргалин перевел дыхание, помолчал, словно обдумывая, так ли он говорит,— и продолжил:
«Нам есть о чем беспокоиться. И о том, чтобы родная земля была плодородной, и о чистоте вот этой реки, и о чистоте душ наших, о красоте, одним словом, жизни самой. Мы уже теперь не бедны, а в скором будущем, завтра, на­род в деревне станет еще богаче. Это закономерность, к этому идем. Но вместе с тем богатство — вещь коварная, способная начисто перерождать человеческую натуру, мыш­ление. И если не научимся жить с высокими целями, идеала­ми, ставить перед собой все новые и новые коллективные задачи — можем превратиться в рабов желудка, в рабов бездуховного накопительства. Не знаю, понятно ли выражаю мысли свои, но надеюсь — услышите! И если отступим и оступимся — простят ли нам такое погибшие за дело ре­волюции деды и прадеды?! Простят ли наши отцы и стар­шие братья, которые смели с земли кулаков и буржуев. Во­век не простят! Потому-то наше поколение должно найти в богатстве, расцвете материальных благ не указание к на­копительству, жадности, взаимному отчуждению, а наобо­рот — путь к воспитанию чувства объединяющей дружбы, коллективизма, путь ко всему прекрасному. Пусть выработанное вашими трудами богатство всегда служит добру, служит могуществу колхозного строя, народного единства, а следова­тельно — могуществу страны. Это наша общая, основная задача на сегодня. И повторю: к богатству надо идти осто­рожно, все время чутко прислушиваясь к совести своей... Вот что хотел сказать я вам, товарищи!»