И что радовало на первых порах: Габдуллазян, держа слово, бросил курить и пить на стороне, в доме водка тоже не появлялась.
Сдать они продолжали врозь. И если вначале Бибинур только удивлялась, что Габдуллазян не признает ее за настоящую жену, теперь же начала сомневаться: может, что-то в ней не нравится ему?
В пятницу, после бани, когда напились чаю, насухо выцедив самовар уложили рядком разморенных детей спать, Бибинур постелила постель шире обычного. Габдуллазян терпеливо ждал на краю сакэ.
Задув лампу, Бибинур не спешила лечь.
— Габдуллазян-абый...— Она все еще обращалась к нему «абый».
— Что скажешь, умница моя?
— Ты сомневаешься, что ли, во мне? Порок какой-то нахо­дишь?
— Нет, не сомневаюсь.
— Тогда почему не спишь со мной?
Бибинур легла под одеяло. Габдуллазян, потоптавшись рядом, подсел на край кровати.
— Я не хочу хаять Гайшу, по-своему она была неплохой женой,— тихо заговорил он.— Из-за меня загубили ее, бедняжку, ни за что в холодную могилу упрятали. Я всю жизнь перед ней буду в долгу, и будь я проклят, если забуду об этом! Но с тобой, Бибинур, скажу прямо, в наш дом вошел свет. Это тоже верно. Просыпаюсь ночью и думаю: за что привалило мне такое счастье, откуда? Сваренная тобой вкус­ная еда, испеченный тобой хлеб — все родное. Но я, приз­наюсь, не уверен до конца, что это счастье надолго. Слышу я, сплетники чернят тебя, у родной твоей сестры, Зухрабану, язык как помело... И кажется мне, уйдешь ты от нас, Бибинур! А если так - уйди, как пришла, девушкой! Не смею я пося­гать на твою невинность, не смею калечить тебе жизнь.
В доме на какое-то время стало очень тихо. Габдуллазян слышал в темноте дыхание Бибинур. Бибинур слышала взволнованное дыхание Габдуллазяна. Она нарочно долго не отвечала, улыбкой сияло ее лицо, и сердцу, может, впервые за много дней стало легко, легко... Она выпростала из-под одеяла руки и крепко обняла Габдуллазяна за его худую крепкую шею, пахнущую березовым веником.
«Площадку» закрыли до весны. Бибинур втягивалась в новую для нее жизнь: хлопотала по дому, успевала и на колхозную работу, заботилась, не зная устали, о детях. Впустив на неделю под свою крышу крещеных татар-валь­щиков, всем сваляла новые валенки. Габдуллазян теперь не появлялся на улице небритым или в грязной рубахе, поправился, лицо у него стало гладким. Не обращал он внима­ния на случавшийся за спиной шепоток... Пусть брешут! Би­бинур пришла к нему чистой девушкой, явилась в дом его с безгрешными мыслями, безгрешным телом. И он не только любил ее, теперь уже привязчиво и нежно — он чувствовал все время, как безмерно велик его долг перед ней...
Все как будто бы было хорошо, только вот дети не называ­ли Бибинур мамой. Габдуллазян утешал молодую жену: «Не торопись, Бибинур, и это придет...» Он и сам не мог объяс­нить, в чем тут была причина. Бибинур будила детей поце­луями, кормила с шутками и смехом, по тысяче раз в день говорила «дочка, сынок», однако ребятишки, все трое, как посаженные в малахай волчата, смотрели угрюмо, испод­лобья.
Вскоре кое-что открылось...
Поскольку Зухрабану тоже была девушкой на выданье, ждала своего часа, Бибинур из дома почти ничего не взяла, только свою одежду да кое-какую мелочь вроде поло­тенец. Все приданое, приготовленное для нее, оставила сестре. Но жизнь в ее будничном течении сама подсказывает, что нужно... Однажды Бибинур пришла в родительский дом. Была сытая, благостная пора, когда по деревне отшумели веселые гусиные умэ1. Хотела Бибинур попросить гусиного пуха — на одну-две подушки. И хоть страстно желала она, чтобы Зухрабану не оказалось дома — столкнулась с ней в дверях.
— Тебе? Гусиный пух? — с усмешкой повторила Зухра­бану.— Ты забрала уже, что положено.
— Нам самим-то ладно,— сказала Бибинур, — детям нуж­но. Девочка подросла, а спит с мальчишками на одной подушке.
— Детям? — с прежней усмешкой продолжала Зухраба­ну.— Давно ли ты замуж вышла, разве и родить уже успела? Может, это Мирзагит тесто в твоей квашне замесил? Убирайся, дура! Для чужих у нас подушек нет. Всю деревню не оделишь!