Подняв голову, Бибинур сообразила, что говорит уже для самой себя — молодых давно уже нет рядом, они снова у раскрытого окна, требуют:
— Когда дадите Казань? Час ведь уже прошел!
— Будет,— не без ехидства ответила Миннегель.— Пока продолжайте — целуйтесь. И минуты не пройдет, и час не пробьет — столицу дадим!
Не успели молодые, обнявшись, скрыться за деревьями, как возле Бибинур возникла ее сестрица Зухрабану.
— Хи-хи,— сказала она насмешливо.
— Что «хи-хи»?
— Дурачок любит красный клочок, говорят. Нашла себе платок. Хи-хи!
— Что нашла, то мое! Зухрабану на этом не успокоилась.
— Наверно, телеграмму пришла отбить,— поддразнила она.
— Ну и что?
— А-та-та,— обрадовалась Зухрабану.— Думаешь, прие­дет из них кто-нибудь? Змей на груди своей вскормила, а теперь надеешься, что приедут? На сабантуй приглашаешь? Не приедут, знай!
Зухрабану повторяет почти те же слова, говорит почтя то же, что Асмабикэ и Галикай, только какой ядови­тый у нее язык, какой злой, и глаза, словно обведенные черной каймой, полыхают мстительным холодным пламенем.
Бибинур старается отвечать спокойно:
— И приглашу, и понадеюсь, — Умру, ой посмешище ты для людей!
- Смейся, бог с тобой.
— Я-то смеюсь, только ты плачешь. Всю жизнь плакала, всю жизнь...
Перед другими людьми Бибинур всегда может защи­тить себя, и хоть не такая уж острая на язык, а все же и не робкого десятка она — однако при встречах с Зухрабану почему-то теряется, как будто бы всем своим существом цепенеет, нужных слов не находит. Два близнеца, две маленькие сухонькие старушки, как два драчливых петуха, нахохлившись, стоят сейчас друг против друга...
Забыв о своих спешных телеграммах, наблюдает за ними Миннегель. Из-за деревьев в эту же сторону уставились две железные «тюбетейки»...
А запруда все шумит, все шумит! И кажется, что шум ее слышит только Бибинур. Портреты детей-близнецов нередко помещают в газетах, радуются им. Лишь о старых близнецах никто не пишет. В старости характер человека проступает на его челе, лицо явственно приобретает свой определенный смысл, соответ­ствующий самой натуре, человеческому характеру. Вот кто скажет, что Бибинур и Зухрабану — дети одного отца и одной матери?! Только при очень пристальном рассмотрении можно найти в них искры сходства. А так вроде и чужие сов­сем, смотрят, как чужие, друг на друга, как чужие, ссо­рятся...
Наконец, соединили Казань с Аксыргаком, парень с девушкой вбежали на почту в переговорную кабину, Минне­гель кончила диктовать телеграммы: и две старушки, два близнеца, остались сидеть на крыльце, глядя в разные стороны.

5

Сегодня только понедельник?! Сколько еще должно утечь воды до открытия сабантуя, и сколько еще будет переду­мано всего...
Еще на глядящих сверху на Аксыргак синих горах бегают жирные объягнившиеся летом овцы, которые на сабантуевских застольях превратятся в бэлиши, мясные «треугольни­ки!», колбасы, а долженствующие растопить сабантуевские бани крепкие березовые дрова лениво нежатся, подсыхают на солнце...
А запруда шумит!.. «Ночью бы надо послушать ее шум,— сказала себе Бибинур, ночью, наверно, еще сильнее слышится!»
Чтобы без скандала расстаться с Зухрабану, она кивнула ей и медленно побрела в молодой березняк, туда, где давеча целовались молодые. Под самой высокой и кудрявой березкой маленькие девчушки устроили себе «дом» и теперь укладывали спать своих кукол. «Что это малыши повадились к почте? » — подумала Бибинур и тут же нашла ответ на свой вопрос: их бабушки здесь рядом, вот и крутятся дети здесь. По другую сторону обелиска на большой скамье со спинкой сидят, оказывается, четыре старушки в платках, повязанных по-татарски...
(Тут автор позволит себе небольшое отступление... Раньше у нас, татар, было не принято при захоронениях ставить памятники, скульптуры, высекать на могильных плитах всевозможные, соответствующие моменту изображения. Пос­ле же Великой Отечественной войны этот распространенный во всем мире обычай привился и у нас, в Татарстане. Поэтому стали лучше ухаживать за кладбищами, дороги к ним теперь обсаживаются деревьями, даже на деревенских могилах появились мраморные памятники, и пятиконечные звезды ныне спокойно соседствуют с лунными серпами. Что и гово­рить, хороший обычай! А то ведь, печалюсь я, бесследно исчезли, поскольку не были одеты камнем, могилы мудрого, сделавшего много доброго людям моего деда Сулеймана и моей ласковой — самой ласковой на земле — бабушки Зулейхи... Это были простые благородные люди, которых я сам видел, знал, любил, и умерли они оба, дожив ровно до ста лет. Ничем не обозначенное, исчезло, затерялось место их захоронения, куда бы я мог прийти и поклониться их памяти... Но, дорогой читатель, вслед за бабушкой Бибинур я и сам, кажется, увлекся отвлеченными мыслями, а потому прошу прощения и — вернемся к рассказу!)