В ПЯТНИЦУ ВЕЧЕРОМ

Услышав эту историю в татарской деревне Аксыргак, я почувствовал, как стало больно сердцу, и поздним вечером пошел прочь от гостеприимных людей — на улицу, в сгущав­шиеся сумерки. Отыскал подворье той самой старушки, чья судьба неожиданно заставила меня страдать, и, сидя там на завалинке, долго плакал в одиночестве. По ком, из-за чего были слезы? Просто были...
И разве так уж необходимо у самого себя допытываться, почему это ты плакал вдали от других?
И на все ли в жизни находим мы скорый, уверенный и, хуже того, бодрый ответ?

Не говорил бы: «Ох, мое сердце!..»,
Если бы оно не горело.

А в тот вечер деревья со скрипом гнулись под сильными ветровыми порывами, ни одна звездочка не мерцала на стылом небе, и деревенские жители сидели- в тепле да гото­вились ко сну. Желто посвечивали окна, и, когда хозяева выключали свет, эти притягательные пятна холодного огня словно бы резко падали во тьму, мгновенно заглатывались ею. И чем меньше становилось огней — пронзительнее, будто смелея, делался ветер.
На заброшенной усадьбе стоял покосившийся домишко с заколоченными окнами, а от других, давно порушенных надворных построек остались лишь какие-то кривые столби­ки да густо поросшие лебедой и крапивой неглубокие ямы. Вид запустения, неизъяснимого щемящего сиротства... В тем­ноте предночья особенно бросались в глаза уложенные поверх крыши белые березовые слеги, не отдававшие на волю разбойному ветру пласты гнилой слежавшейся со­ломы.
Когда, попрощавшись с этим местом, я уходил, оглянувшись, не увидел с дороги ни самого скособоченного домика, ни его печальных, крест-накрест забитых окошек,— увидел только эти тонкие, как детские ручонки, рано спи ленные и неошкуренные березовые стволы, которые, казалось, тихо плыли куда-то во мраке... Не в сторону ли таинственной, неведомой реки по имени Вечность?

1

Если посмотреть сверху, с высоты, скажем, птичьего по­лета — можно подумать, что русло реки Ташлыяр прочерчено могучей и властной рукой. Разрезая чашу долины ровно на­двое, на многие-многие километры легла четкая, прямая линия, будто это вовсе не созданная природой река, а ка­нал. Но все-таки эта река в самом естественном ее виде — с зелеными берегами, песчаными отмелями, тихими заводями и редкими омутами. Близ деревни Аксыргак строгая линия реки внезапно нарушилась: русло Ташлыяр тут сдела­лось петлявым, заюлило вдруг, прижимаясь к деревенским задворкам, прячась в густые тальниковые заросли, юркой се­ребристой змеей уползая в просторы лугов и где-то там, вдали, вообще теряясь... Но в Нижнем конце Аксыргака, где почему-то больше, чем на других улицах, живет деревен­ских вдов, дома не так богаты и красивы, как в Верхнем конце, и за долгую зиму «нижние» жители изводят на топку тальниковые заросли чуть ли не подчистую,— река откры­вается такой же полноводной, широкой, как в основном своем течении, словно бы делает она тут свободный вздох — перед тем, как с упорством пробиваться через узкие, неудобные места. Взору предстает раздольная пойма, одна­ко не так уж велика она, не бескрайняя, потому что дальше, в видимой близости, Ташлыяр, прорезая, вероятно, более твердую породу, с гулом рвется вперед из тесноты высоких крутых берегов; и этот несмолкаемый гуд доносится до край­них домов Аксыргака, окна которых выходят на Зай.
В последние годы на Зае построили ГРЭС — и к ней из окрестных селений прибилось немало неусидчивых людей. Потом вблизи здешних мест началось строительство: Нижне­камск и Набережные Челны. Гигантские заводы притянули к себе многих и многих искателей лучшей доли — в том числе и из Аксыргака, хотя извечно эта деревня жила по старинке оседло, и даже невест для парней брала только у себя. А теперь появились тут опустевшие подворья, причем на самых лучших деревенских участках: рядом с рекой, с прирезанным тут же черноземным огородом, в желанном отдалении от дорожной пыли... И стоимость домов стала не дороже репы. Вот до чего дошло.
Не известно, как дальше складывалась бы жизнь аксыргаковцев, растерявшихся в ожидании новых неведомых перемен и грядущих испытаний, но в колхоз прибыл новый председатель.