— Очень уж ты оброс... Хорошенько побрейся... В зеленом чемодане новые брюки. И рубаху в полос­ку падень... Булочки, поди, зачерствеют. Но не выбра­сывай куда попало. Есть у тебя такая привычка!.. Там у них, наверно, лошади имеются... Словом, сам смотри!..
«И это весь разговор? Шамсегаян, бестолковая! При чем тут борода и рубаха?.. Булочки! Да пропади они пропадом!» — думал Мирвали, но сказать вслух не ос­мелился.
— О чем ты, Шамсегаян?
— О деле говорю.
— Что ты мелешь?
— Поговорить бы надо, Мирвали... Да вот слов нет! Это-то и горько! Чувствуешь, что жизни осталось, буд­то ниток на один стежок, а слов нет... Я уже забыла, как разговаривать с тобой... Не обижайся!
Она замолчала.
— Что же это получается?
Шамсегаян не ответила. Рукой указала Мирвали место около себя на кровати.
— Сядь-ка вот сюда... Поближе подвинься... С тех пор как я захворала, ты и не подходил ко мне. Очень я исхудала?.. Из вагона и то чужие люди вытащили...
— Опять ты считаешься обидами? Шамсегаян будто не расслышала,
Мирвали!— мягко окликнула она его.— Моя послед­няя воля. Отвезешь меня в Карачурово и там похоро­нишь.
— В Карачурово? — переспросил Мирвали испуганно.
— Да. Хватит, довольно намыкались, шатаетесь по свету! И откуда у человека столько терпения берется?
— И что ты надрываешь мое сердце пустыми раз­говорами!.. Выглядишь ты совсем хорошо. Вот попра­вишься, станешь на ноги... Я-то пришел было к тебе, что­бы совсем о другом потолковать.
— О чем это, Мирвали? — спросила Шамсегаян, насторожившись.
Он немного подумал и решил не говорить.
— Потом, как поправишься.
Шамсегаян, усмехнувшись, покачала головой и пов­торила:
—- Довези до Карачурова! И сам там оставайся.
— Я?..
— Земляки потеснятся, приютят... Расскажешь им обо мне. Смотри же, не забудь, не поленись. Наверно, кое-кто помнит еще... Хотя воды-то много утекло... Трид­цать лет! Это же целая жизнь, а, Мирвали?.. Народи­лись и выросли новые люди. А мы с тобою их и не видели... Тридцать лет!
— Да-а...
Раздался осторожный стук. Мирвали обернулся. Дверь слегка приотворилась. В просвете горели огромные глаза девушки.
— Не уходи, посиди еще,— сказала Шамсегаян. Мирвали кивнул девушке и посмотрел на жену. Как бы ища опору, она сжала руку мужу и подвинулась к нему.
— На кладбище, ближе к Дубовой улице, есть бе­резка. Она растет в уголке, обнявшись с сосной... Вы­сокая сосна! Если не будут против, похорони меня там. Когда жили в Карачурове, как поженились мы, я все заглядывалась на них... Растет березка себе, прижав­шись к большой сосне... Казалось, и мы так будем жить.
— Врач-то что сказал? — Мирвали вздохнул и рас­стегнул ворот рубахи.
— Что ему говорить? Он-то старается. Утешает. За­ставил принять лекарство, сделал уколы... Не тело, а душу мне надо лечить!.. Скоро, говорят, настанет такое время, когда ничто не будет терзать человеку душу. Кто знает. Не смогла вернуться в Карачурово на своих но­гах и поклониться землякам. Ушли не попрощавшись.
Темной ночью, тайком, словно волки. Не диво, что душа изболелась...
В дверь снова постучали.
— Побудь еще,— опять попросила Шамсегаян.
— Это очень уж давние дела, — сказал Мирвали, не­доумевая.
— Да, давние! Поэтому ты возвращайся, искупи наш грех: зайди ко всем родичам, ко всем землякам и пере­дай поклон от меня. Скажи, что очень стосковалась! Подарки в чемодане. Сам смотри, кому что... Не за­будь о ребятишках!.. Мирвали, отодвинь-ка занавеску!
Он поднялся, потянул занавеску в сторону, тонкая ткань, прикрепленная внизу гвоздиком, тут же порва­лась. Наблюдавшая за мужем Шамсегаян осуждающе пока­чала головой:
— Разорвал-таки. Руки у тебя жесткие, несуразные руки.
Лучи солнца заполнили комнату.
— И в Карачурове, наверно, такая же погода... Ско­ро будут дергать горох... Жать рожь... Никто, наверно, не ждет, чтоб приехала Шамсегаян... Никто не скучает о ней... Словно как и не жила на свете! Дитя челове­ческое, будто ведро с водой — свалилось и вылилось все... Нет, Мирвали, мы с тобой были слишком жесто­кими к себе, самым дорогим не дорожили...