Когда Мирвали подходил к воротам Шарифьяна, решение было принято — надо все рассказать и про­сить, просить... Мирвали долго и тщательно вытирал запы­ленные сапоги о зеленую траву, прошел во двор и громко кашлянул. Вдруг его так и обдало холодом: больничный конь стоял под навесом, впряженный в телегу... Стало быть, и правда, нет ему здесь места?..
В это мгновение он заново ощутил всю тяжесть своей вины, она навалилась на него и не давала дохнуть. Нет ему места .. Выгоняют...
Мирвали потерянно огляделся по сторонам, поискал
глазами кого-нибудь из хозяев, чтобы проститься. Ни души. Не посчитали нужным даже поговорить.
Со скрипом распахнулись ворота. Показались люди.
Впереди Шарифьян. Земляки обступили Мирвали по­лукругом и молча уставились на него. Он вздрогнул и побелел как полотно. Вот он, настал судный час!
— Шарифьян,— каким-то чужим голосом сказал Мир­вали.— Ходил я в правление... Все как-то надеялся... Думал, может, сумею в деревне остаться. И Шамсегаян о том же просила... Не такая уж это радость, Шарифьян, шататься где-то в далеких краях и знать, что имя твое здесь вместо пугала. Думал, может, приютите. Не вышло. Сейчас я поеду... Мы с Шамсегаян жили, каждый по-своему тоскуя по Карачурову... Она вот вернулась... А мне снова придется в дорогу. Только если копнуть поглубже, то самый строгий судья не придумал бы такой страшной кары, как моя жизнь за трид­цать лет вдали от вас...
Но почему они не говорят ни слова? В хмурых лицах все та же безвестность.
— Шарифьян... Земляки... Может, вы мне поможете? Если вы попросите, может, разрешат остаться?.. Остаться бы здесь, в Карачурове... Поработать бы... Вина моя тяжкая, да я... Всю остальную жизнь...
Шарифьян шагнул к коню, погладил его по холке.
Спустя полчаса больничный конь двигался по знакомой дороге к Красному Яру. За телегой шагали двое. Мирвали, хотя он и очень устал, пошел проводить немного Газизьяна. Вот они поднялись на гору. Мирвали обернулся назад.
Внизу Карачурово...
Внизу река...
Внизу кладбище...
На стеклах школьных окон играют отблески солнца. По пшеничному полю, начинающемуся прямо от Ду­бовой улицы, скользят тени облаков... Может быть, такие же поля раскинулись до самой Бугульмы?..
Кто знает?..
На склонах горы, между сухих былинок и зарослей орляка, не зная угомона, верещат кузнечики. Ветер, ве­ющий в лощине, ударяет в яр и круто поднимается вверх, лезет за расстегнутый ворот Мирвали и приникает к его груди, как бы ощупывая сердце... Там оно, его сердце, на месте. Вон как стучит!..
Впереди смутно гудит лес, а над ним кружатся, кар­кая, огромные жирные вороны...
Мирвали долго, словно бы не в силах оторваться, глядит на дорогу, по которой пришел сюда нынче ночью и в последний раз разговаривал с Шамсегаян... А если бы так же вот, начистоту, поговорил он с ней на двадцать лет раньше? На десять лет, на пять?..
_ Ну, езжай, Газизьян! Скажи там спасибо, не обижай животину...
Сквозные кудрявые облачка, выплывшие из-за гори­зонта, окрасились нежным багрянцем. Мирвали пома­хал рукой Газизьяну, уже въезжавшему в лес, и зашагал вниз, в деревню. В Карачурово...