— Больной где?
— Вот здесь, в этом купе. Лежит.
— Что случилось? Кто такой? Давно?— спрашивала фельдшерица, взявшись за дверную ручку.
— Вот он должен знать, — сказал бригадир, указывая на Мирвали. — Это его жена.
— А вы у нее самой и спросите, — грубо ответил Мирвали. Фельдшерица, поняв, что толку не добьешься, с силой
нажала на ручку и открыла дверь.
На нижней полке слева лицом к стене лежала больная, прикрытая белым одеялом. Седые поредевшие волосы беспо­рядочно разметались по подушке. Услышав, что дверь отвори­лась, она чуть приподняла голову и по-татарски спросила:
— Мирвали, до Казани далеко?
Фельдшерица была русская, она не поняла вопроса.
— Вы о чем, дорогая? Я фельдшер...
— Я думала, это муж,— сказала больная на чистом рус­ском языке и, сжав зубы, с трудом повернулась к гостье.
— Он здесь, в коридоре. Может, позвать?
— Не надо.
Фельдшерица много лет проработала в больнице и те­перь наметанным глазом с одного взгляда поняла, что по­ложение больной тяжелое. Везти ее дальше в тряском и душном купе — значит, обречь на смерть... На столе рядом с банкой молока и земляникой в бумажном пакетике рас­ставлены пузырьки и коробочки с лекарствами... Тут и ва­локордин, и валидол... До чего же худая!.. Стало быть, болеет уже давно.
Они поговорили о разных незначащих вещах, посетовали на тяжесть и хлопотливость дальних поездок. После этих обычных слов фельдшерица присела около больной. Взяла ее влажную руку в свою.
— Где у вас болит?
Жена Мирвали тяжко вздохнула и, глядя на потолок, покачала головой:
— Ничего не болит,— и словно желая убедить себя в пра­вильности собственных слов, повторила: — Ничего.
Помолчали. Затем больная печально сказала:
— Окно бы открыть... Мирвали против... Муж мой... Дым, говорит, набьется... Ну и пусть набьется!..
Фельдшерица бросила взгляд на мутное стекло. Клубы дыма то и дело словно бы приникали к окну.
— Пожалуй, и впрямь не стоит открывать. Паровоз ча­дит — просто жуть.
— Душно мне,— застонала больная через минуту.— Воздуха не хватает. Вышла бы, прогулялась в коридоре, да ноги что-то не держат. То ли дорога вымотала, под­гибаются, будто ватные...
Нажал ли кто на тормоз — стремительно несшийся поезд вдруг резко дернулся. Пузырьки на столе звякнули, ударившись друг о друга. С верхней полки скатилась большая со­ломенная шляпа. Больная, лежавшая на краю, чуть не сва­лилась на пол — закрыла глаза и обеими руками судорожно вцепилась в одеяло.
— Как вы себя чувствуете?
Ответа не последовало. Фельдшерица быстро налила в стакан воды из бутылки, стоявшей на столе, и накапала валокордину. Затем расстегнула кофту и попыталась про­слушать сердце, но вагонные колеса непрерывно стучали и, как она ни старалась, прослушать не удалось. Снова взяла руку больной и с трудом нащупала пульс. Он бился неровно, словно грозил вот-вот прерваться.
Фельдшерица поспешила в коридор.
— Ее надо положить в больницу,— обратилась она к бри­гадиру,— нельзя медлить ни минуты.
Бригадир опешил:
— Что? Что?
— Сейчас же, сию минуту... Ни секунды нельзя ждать!
Бригадир уныло покачал головой и, как бы желая объяс­нить что-то, кивнул на окно, за которым бежали деревья и, отставая от поезда, словно падали друг другу в объятия.
— До Казани ничего сделать нельзя... Ни одной ос­тановки.
— А далеко до Казани?
— Через четыре часа будем.
— Четыре часа?
— Раньше никак. Расписание.
— Через четыре часа будет поздно. Ее нужно положить в больницу немедленно.
Проводники скучились в сторонке и пошептались.
— Раз состояние такое тяжелое, сделаем остановку на станции Кудрявый лес.
— А больница там есть?
— Поблизости должна быть больница!— успокоил фельд­шерицу бригадир и пошел распорядиться об остановке поезда.
Мирвали преградил ему дорогу.
— Ну, что надумали?
— Что, что... Сделаем остановку и оставим ее.
— Она сама так велела?
— Кто?
— Шамсегаян.
— Что за Шамсегаян?
— Моя жена!
— Я так велела!— вмешалась в разговор фельдшерица.
— Ее нельзя оставлять... Нельзя класть в больницу.
— Это же... да это же какое-то варварство! — возмути­лась фельдшерица.