— Тпру!
Конь стал, тряхнул головой и заржал. Ему протяж­но ответил жеребец с той стороны реки. Парень, что ехал верхом, помахал рукой Мирвали.
Тот же голос снова зашептал:
— Куда ты едешь, безумец?
Он резко обернулся. На дороге никого, только бро­дят и что-то клюют давешние голуби. Мирвали долго стоял, вцепившись в отсыревшую от утренней росы пе­рекладину телеги, и, тяжело дыша, всматривался вдаль. Что делать?..
Он тронул коня и, измученный, снова окликнул жену: — Куда ты тащишь меня, Шамсегаян? Куда? Почему так торопишь, подгоняешь меня?.. Послушай, давай уберем­ся отсюда!.. Много ли нам с тобой теперь надо?.. Человеку довольно трех аршин земли... Столько можно найти где угодно. Свет велик, земля раздольна. За трое суток и то вон, сколько верст проехали... Хе... Три аршина земли! А боль­шего и не надо. Бессмысленная штука наша жизнь, Шамсегаян!.. А три аршина земли, ей-ей, мы где угодно найдем...
Уедем, мне туда нельзя возвращаться, слышишь, нельзя!..
Ему хочется остановиться, сесть, забыться, но Шам­сегаян, лежа на телеге лицом кверху, тихонько катится по склону холма, а Мирвали, словно бы заколдованный, не сводит с нее глаз, не останавливается, все идет и идет. Шам­сегаян без слов зовет, подгоняет его, а ноги Мирвали, чувст­вуя, что до Карачурова уже недалеко, все тяжелеют и тяже­леют.
И как это он собрался в эту жуткую дорогу?
Какое легкомыслие или безразличие охватило его душу, когда он согласился поехать?
В тот день его жена, которая в жизни никогда не прекословила, тихая, смиренная Шамсегаян, вдруг страшно разбушевалась, будто река, сбросившая ледяные оковы:
— Почему ты боишься Карачурова?.. Знаю, в том году, когда уезжал куда-то один, ты побывал там. Мыс­ли у тебя были недобрые. Но я не думаю, что ты совершил настолько тяжелое преступление, чтоб родимая земля не простила тебя. Ты же был хорошим, Мирвали... Уже у тебя бо­рода седеет. И если были какие грехи, то ветер времени давно их, наверно, развеял... Что хочешь делай, но пока меня держат ноги, я должна повидать родные края. Не могу я так, не по­прощаться с родимой землей, с мягкой моей колыбелью, с Карачуровом. Горько жить в памяти односельчан, если они еще совсем не забыли нас, беглыми бродягами... Веку нашего осталось немного, Мирвали... Прожито порядком. Хорошо ли, плохо ли, свое прожили... Истомилась я от нашего нечеловеческого житья. Устала, Нет мне здесь ни опоры, ни отдыха... Стосковалась по земле, которая кормила меня, поила водой и грела своим солнцем. Если ж у тебя такое заячье серд­це, оставайся. Хоть и больная, поеду одна! Должна я успеть рассказать людям, что я не разбойница, что жизнь свою прожила по чести, по совести. Человек умирает, но живые помнят о нем. Хочу, чтоб мое имя поминали добром... Я все надеялась, что ты вернешься в Карачурово и повинишься перед народом. Долго ждала!.. Слишком долго, Мирвали.
Страшился ли Мирвали Карачурова? Или ещё больше, чем боялся, ненавидел?
Кто виноват во всем этом? Он сам? Где, какую не­поправимую ошибку совершил Мирвали?
Может, не следовало, когда в его руках была судьба Шамсегаян, так круто ломать жизнь?..
Тихое счастье в избушке бабки Таифы оказалось недолгим. Как-то осенью вдруг умерла его мать. Похо­ронили ее и не успели справить сорочины, как поки­нул этот грешный мир и кулак Шайхразый, отец Мир­вали. А посмотреть, человек-то еще был крепок, словно дуб, и по-прежнему крут и грозен.
Мирвали вместе с Шамсегаян вернулся в отчий дом, покинув избушку на курьих ножках, днем и ночью погля­дывавшую на белый свет единственным мутным оком. А в ми­ре было неспокойно. Горячее дыхание бурных перемен, про­исходивших в стране, ворвалось и в Карачурово, стоявшее в глухом углу, в стороне от больших дорог. Но старик Шай­хразый неведомо каким способом ухитрился и в эти бурливые годы сохранить все свое богатство. Мирвали, обойдя клети и амбары, всласть похохотал: — И теперь все это наше?
Похохотал и сморщил лоб, призадумался: да, теперь он остался единственным владельцем всего этого добра, дол­гие годы разными путями стекавшегося во двор Шайхразый-бая... Законным хозяином.