ТРИ АРШИНА ЗЕМЛИ

1

О том, что в четвертом вагоне случилась беда, пассажиры узнали по радио. Вдруг прервалась на полуслове передача какой-то слащавой, убаюкивающей песенки и поездной радист трижды кряду повторил:
— Если среди пассажиров есть врач или фельдшер, просьба срочно пройти в четвертый вагон! В купе и коридорах засуетились. Посыпались предположения и догадки... Единственный человек, имевший отношение к медицине, ехал в самом хвосте поезда, в тринадцатом вагоне. Это была фельдшерица, уже. в годах, направлявшаяся в Сочи. Ра­дуясь тому, что на целый месяц избавилась от своих хлопот­ливых обязанностей, наслаждаясь покоем, она почти целый день спала и видела хорошие сны. Многократные призывы радиста придали смелости ее спутникам. Они сначала осто­рожненько окликнули ее, а потом принялись трясти. — Вставайте. Пожалуйста! Проснитесь!.. Фельдшерица, должно быть, привыкла к тому, что ее могут разбудить в любое время. Не вздрогнула, не удивилась. При­поднялась, села. Посмотрела на гряду бегущих за окном стройных сосен:
— Казань, что ли?
Она попросила соседей будить ее на больших станциях.
— До Казани далеко еще, — ответили ей.— Да вот беда тут приключилась...
В репродукторе, умолкшем на время, вновь зашуршало, и фельдшерица услышала умоляющий голос радиста:
— В четвертый вагон... в четвертый вагон...
Она проворно сбросила простыню, сдернула с крюка бе­лоснежный платок, повязалась, мельком оглядев себя в зеркало, поправила воротничок и решительно шагнула к выходу.
В четвертом вагоне бригадир поезда и проводники обсту­пили в коридоре мужчину, курившего папиросу за папиросой. — Так ведь трое суток уже едем! Трое суток!— который раз досадливо повторял бригадир.— Чтоб тебе прийти и ска­зать, что жена больна? Язык отсох, что ли?
Больше всех горячилась проводница четвертого вагона,
низенькая, кругленькая, словно мячик, толстушка.
— Скажет, жди! Он и меня-то, когда я вмешалась, крыл на чем свет стоит. Жена того гляди умрет, а у него и думушки нет. Встанет с зорькой, облапит себя за плечи и дымит, и
дымит... Весь вагон провонял своим табачищем!
Ее дружно поддержали, кто-то философски заключил:
— Да, поезд не вертолет. Не повернет, куда хочешь. Про­ложили тебе, стало быть, рельсы, вот и катишь и катишь по ним...
Мужчину звали Мирвали.
Он молча слушал сыпавшиеся на него упреки и, управив­шись с одной папиросой, прикуривал от нее другую. А если кто-либо из говоривших подходил слишком близко, он за­крывал ухо левой рукой. Его угрюмая и немая стропти­вость вывела железнодорожников из себя, они начали кри­чать пуще прежнего:
— Жена ведь, жена!
— Не сердце, видать, у него, а камень!..
Мирвали повернулся к тому, кто сказал о его жене. Густые сросшиеся брови вдруг шевельнулись:
— Зря вы тут расшумелись! Бригадир поезда взмахнул руками.
— Здесь шуметь мало!.. Взял больного человека в такую дальнюю дорогу! Тут и здоровому-то ой-ой как достается.
— С какой совестью повез ты ее в этакую даль?— воз­мущалась толстуха проводница, наступая на Мирвали, словно норовя боднуть его высокой грудью.
— Сама захотела!
— Знаем мы вас, мужчин! Всегда у вас жены виноваты... Бригадир жестом предложил ей помолчать и начал усо­вещивать Мирвали:
— Сказал бы вовремя, давно бы устроили в хорошую больницу.
— Чтоб поскорее избавиться?
— Вот и поразговаривай с ним!— опять вмешалась про­водница.
— Кто вас звал?— огрызнулся Мирвали.— Что вы при­вязались ко мне?.. Поговорите с ней самой, спросите, по­чему едет в такую даль. Или думаете...
— Кто же кого везет? — насмешливо спросил бригадир.
— Кто кого, спрашиваете?— Глаза Мирвали горели, будто раскаленные угли,— С этого и надо было начинать!.. Эх вы!..
Фельдшерица открыла и закрыла двадцать дверей, пока наконец добралась до четвертого вагона. По тому, как уве­ренно ступала она, собравшиеся поняли, что идет самый нужный в эту минуту человек. Расступились, чтобы дать ей дорогу.
— Я фельдшер. Где больной? Бригадир выступил вперед: —- Мы уже совсем потеряли было надежду...