А аксакалы все шагают строгим ровным строем, на пашне остаются узорчатые следы лаптей. Подолы их новых камзолов распахнуты, точно крылья ласточек, а в небе звенят, заливаются жаворонки...
Но вот старики, разбросав последние зерна из лукошек, выходят к меже, стряхивают землю с лаптей, дружно позд­равляют друг друга. Теперь пошли сеялки. Лошади напря­гают шеи, берут с места, и вот уже потянулись вслед за зубьями первые тоненькие ниточки.
— Пошла, пошла!
— Аллах поможет!
— На счастье!— кричат им вслед со всех сторон.
Парни-сеяльщики свистят во всю мочь, погоняя лоша­дей. Девушки-невесты, стоявшие до сих пор скромно в сторо­не, начинают петь все громче и дружней. Не утерпев, вторят им тоненькими качающимися голосами и старухи, потупив глаза и растянув губы в ниточку, чтобы старики не заметили, что они поют.
Если же в такой день вдруг пойдет дождь, то это к счастью. Еще к большему счастью, если прогремит гром. Детвора начинает с визгом кататься по траве, старухи, придержи­вая руками подолы длинных платьев, тоже падают, катают­ся по земле. Первый гром — это благовесть святого Хызыр-Ильяса! Если ты услышала собственными ушами первый гром и успела покататься по земле, тебя минует хворь, поосте­регутся обижать домовые и водяные. Если ты собственными глазами увидела, как на грудь матушки-земли упала первая благодать, если умыл твое морщинистое лицо первый дождь,— ты помолодеешь!.. И Махибэдэр тоже каталась по земле, проливая слезы радости, а потом кидалась к сыну, покрывая поцелуями его голову.
Если бы жив был Нурислам, он тоже вместе с аксакалами бросал бы семена на землю, а после стоял, утирая чистым платком с лица и шеи трудовой заслуженный пот... Ну, ни­чего. Может, аллах позволит ей дожить до того дня, когда Исхак поедет сеяльщиком, а крашеные кусочки солнца бу­дут собирать ее внуки, дети Исхака...
Так она мечтала. Она научила его всему, что знала сама, чему учат детей отцы и деды.
Не мочись в воду. Не плюй в огонь... Самое чистое, са­мое нужное, самое святое — огонь и вода. Предки всего живущего на земле. Плюнешь в огонь — отсохнет язык. Помочишься в воду — на том свете тебя заставят лизать горячую сковороду, чтобы ты вполне мог оценить в воспо­минаниях вкус холодной чистой воды...
Не говори громко в лесу и в чужом дворе. В лесу вспуг­нешь леших и птиц. Они покинут гнезда, будут блуждать по свету, проклиная того, кто согнал их с насиженных мест. В чужом дворе подумают, что тебя не научила хорошим обы­чаям твоя родня.
Только, конечно, всего дороже, всего важней — это кусок хлеба. Есть хлеб на столе — есть в доме солнце и радость. Махибэдэр пережила на своем веку не один голод, помнила двадцать первый год, когда вместо хлеба ели сладковатую красную глину, и люди умирали, как мухи. Предки говорили: храни хлеб, завернув в чистую красную скатерть. Не бросай крошек. Режь каравай, прижимая его к груди...
Хлебная крошка... Однажды Хызыр-Ильяс, проходя по аулу, увидел старика, стоявшего на одной ноге. Святой удивился и спросил, почему аксакал избрал себе такую не­удобную позу? Старик, показав на землю, сказал, что упала хлебная крошка. Найти ее он не может, потому что уже слаб глазами, и вот боится наступить... Хызыр-Ильяс дал этому человеку и роду его радость до конца дней.
На всех полевых работах, едва подрос, был Исхак с матерью, слушал серьезно все, чему она его учила. Только, увы, чем старше становился Исхак, тем пристальней смот­рел вокруг и начинал сам разбираться в жизни. Теперь он часто спрашивал мать, почему же это она говорит одно, а видит он совсем другое? Мать, например, твердила, что хлеб положен работающему. Но мальчик видел, что и нера­ботающие едят, зачастую даже отхватывают куски получше.
И все-таки ее влияние, ее труды дали свои результаты. Исхак поступил учиться в сельскохозяйственный институт. В этот день Махибэдэр, накинув на плечи свою лучшую шаль, два раза гордо прошлась по деревне из конца в ко­нец: сын поступил учиться, будет агрономом, большим и нуж­ным в деревне человеком...
Дочки нарожали детей и стали наперебой звать Махи­бэдэр к себе. Соседи, перечитывая вместе с Махибэдэр их слезные письма, уговаривали старую: «Езжай и не сомне­вайся! Жить будешь: чай с урюком пить да беляши кушать! Дочки твои обе добрые да ласковые, мы же помним их!»