— Познакомьтесь, наш практикант, молодой агроном Исхак Батуллин,— представил его Хусаин.— А это товарищ Тазюков, уполномоченный.
Тазюков вроде бы не узнал Исхака — наверное, он и думать забыл о случайном попутчике. Они пожали друг дру­гу руки, уполномоченный поинтересовался, хорошо ли идут дела.
Плохо...— сказал Исхак.— Пшеница вот не про­растает.
- Прорастет...— Тазюков беспечно махнул рукой.— Имейте в виду, ребята, я к вам отдохнуть приехал. Неприят­ностей и в районе хватает, так что учтите. Квартира хо­рошая?
— Куктау — не курорт!— резко вставил Исхак.
Но Тазюков, словно бы не обратив внимания на его слова, попросил председателя проводить его на квартиру, он хотел отдохнуть и умыться с дороги.
Хусаин повел гостя на квартиру, а Исхак снова бросился в поле. На горячей, точно печка, земле кое-где пробились осот и вьюнки. Нежных ростков пшеницы не было еще нигде. Исхак разрыл землю над бороздой. Семена проклюну­лись, но у слабых росточков не хватило силы пробить верх­нюю корку. Вскоре к нему присоединился Хусаин.
— Плохо,— не вставая с корточек, сказал Исхак.— Те­перь в этой корке образовались невидимые глазу мельчай­шие отверстия. Влага ежесекундно испаряется прямо в не­бо, пропадает зря... Пшеница не прорастет, Хусаин...
— Может, борону пустить?— спросил подошедший Ну­рулла.
Исхак и Хусаин поднялись с колен.
— Борона все корни пообрывает, семена наружу вы­вернет...— покачал головой Хусаин.
— Да нет, он прав,— возразил Исхак.— Доску эту без бороны не пробить.
— Надо с уполномоченным все же посоветоваться...— Хусаин почесал в затылке. Раз уж он здесь... Для порядка.
— Зря, Хусаин,— Исхак махнул рукой. — Тазюкова я знаю, хорошего совета от него ждать трудно.
Пошли к Тазюкову. Уполномоченный сам выехал в поле, слез с тарантаса, нагнулся и поцарапал землю концами пальцев, потом отряхнул руку.
— Два-три дня подождать надо, — сказал он, усмехнув­шись, и пожал плечами. Глаза у него были скучными и пусты­ми.— Вы знаете силу растительности: когда она тянется к свету, то ломает даже асфальт. А тут земля. Вот так, пред­седатель, с тебя бишбармак из жирного петуха.
Хусаин и Тазюков уехали в правление, Исхак до вечера бродил по полям, со злобой, стесняющей дыхание, вспоминал сытое, равнодушное лицо Тазюкова, его манеру говорить, рас­тягивая слова. Вечером пришел к Хусаину.
— Пропадет пшеница, если завтра корку не разобьем. Как людям в глаза будешь глядеть, Хусаин? Или вместо себя Тазюкова поставишь отвечать?
— Ты уверен, что надо боронить?— спросил Хусаин.
— Уверен — не уверен...— В Исхаке опять вспыхнула злоба.— Что-то же надо делать, хлеб спасать. Это Тазю­ков может дома чай потягивать, а я места себе не найду... Уверен!
— Ну, давай боронить,— согласился Хусаин, но с лица его не сходила тревога.
Чем свет собрали всех лошадей, стали боронить. Жен­щины и подростки с граблями и мотыгами тоже ходили по полю, крошили корку. Часов в десять к полю подъехал Та­зюков - чем заняты?— спросил он Хусаина спокойно.
— Вот... — Хусаин виновато потоптался.— Боронить все же решили. Жалко хлеб. Погибнет ведь...
Вечером в правлении состоялось экстренное заседание. Выступал Тазюков.
Вот здесь сидит главный агроном МТС и сидит под­чиненный ему молодой агроном-практикант. Пусть они ска­жут, можно ли по-научному поле, педелю назад засеянное пшеницей, бороновать?
Поднялся главный агроном:
- Конечно, пшеницу надо было как-то спасать. Поза­таскивать на засеянное только что поле тяжелые железные бороны — безусловно безграмотно. Думаю, что Батуллин отнесся к делу легкомысленно, а председатель не сумел или не захотел этому противостоять.
— Да что вы наперед всех похоронили?— взорвался, не выдержав, Исхак.— Подождем всходов! Тогда они и решат, кто прав!
Ему хотелось крикнуть: если бы вы сказали мне другие слова, когда провожали в колхоз,, я пришел бы к вам за со­ветом. Но после той шутливой вашей речи у меня не было желания всерьез советоваться с вами...
Члены правления постановили день-два подождать, по­глядеть, какие будут всходы.