Однако дети не оправдали ее надежды. Старшая дочь, окончив техникум, вышла замуж за военного и уехала с ним на Сахалин. Вторую дочку хоть и взял парень из со­седней деревни, но они тоже уехали в Альметьевск на нефть. Родня это очень одобряла: «Голова-то у зятя оказалась круглая, работая в колхозе, не разжиреешь!..»
Махибэдэр отмалчивалась. Шла работать в колхоз, куда посылали, суетилась по дому, возилась на огороде. Хотя по-настоящему всем этим уже должны были бы занимать­ся дочки и зятья, а ей бы внуков нянчить. Вся надежда теперь была на Исхака. С детства она старалась приу­чить его к деревенской работе, к слову хвалила труд хле­бороба.
Дни начала сева по традиции были в деревне Куктау праздником. Махибэдэр хотела, чтобы Исхак тоже приучился с благоговением относиться к севу.
Бывало так. Поля очистились от снега, земля уже достаточно прогрелась. И вот в одно назначенное утро ста­рики шли «нюхать землю». Нарядные, с вымытыми расчесан­ными бородами, на головах войлочные шляпы или круглые шапочки, черные камзолы нараспашку, видны белоснежные рубахи, руки сцеплены сзади. Идут молча, торжественным небыстрым шагом. Махибэдэр, сунув Исхаку краюшку хлеба, толкает его к соседу Хифасулле. «Иди, сынок, с дедушкой Хифасуллой, посмотри на землю, понюхай ее. Ты мужчина, скоро ответственность за сев, за урожай ляжет на твои плечи...» Исхак присоединяется к ватаге мальчишек, по­спевающих за своими старшими.
Струится марево над прогревшейся землей, звенят в не­бе жаворонки. Дорога идет в гору, шире открываются нозд­ри стариков, втягивающих сладкий шершавый запах зем­ли, старики дышат все чаще и глубже, платками вытирают пот с лица в шеи.
Когда приходили в поля, Хифасулла-бабай брал коря­выми пальцами щепоть земли с низин и косогоров, тер ее между ладонями, нюхал. Поплевав, разминал в пальцах, по­том, прижмурив безресничные, как у орла, глаза, долго смотрел па солнце.
— Как, аксакалы? Готова, пожалуй, земля? Завтра начнем...
Другие старики нагибались, брали землю в ладони, ню­хали, словно бы лаская, сыпали с руки на руку. Кое-кто возражал, что в низинах снег, мол, еще не сошел, но потом все соглашались с Хифасуллой: завтра начинаем!
Услышав это, мальчишки скатывались с холма, неслись в деревню, с визгом растекались по улицам:
— Завтра выходим сеять!
Старики прямо с поля направлялись в правление колхо­за, и едва не до полуночи горела там яркая десятилинейная лампа, слышались голоса.
На следующее утро, чем свет, народ длинной вереницей тянулся в поле. По традиции сев начинали аксакалы. В чер­ных камзолах и белых рубашках, с лукошками на шее, они становились на межу; вокруг них, отпихивая локтями и кула­ками друг друга, грудились мальчишки и девчонки. Жен­щины и старухи торопливо клали в лукошки аксакалов крашеные яйца и быстро отходили в сторону, чтобы не про­пустить мгновения, когда коснется борозды первое зерно. Бели ты увидел, как первое семя легло на землю, значит, ты счастливо доживешь до первых колосьев.
Махибэдэр тоже стояла с женщинами. Но глаза ее следили не только за аксакалами, которые стояли в ряд, через две сажени друг от друга, прямые, надменные, как на параде. Поглядывала она на черную с синими узорами тюбетейку Исхака: взволнован ли он? Чувствует ли, какое это священное таинство — рождение хлеба?
От аксакалов отходят последние старухи. Сеяльщики поворачиваются лицом к солнцу, поднявшемуся уже к тому времени над розовой полоской горизонта,— дружно делают первый шаг по мягкой земле. Шершавые большие руки бережно, привычно черпают из лукошек пригоршни зерен и широким жестом распускают в воздухе золотой веер. Мгно­вение — будущий хлеб лег на землю. Катятся по бороздам вместе с зернами яйца — цвета перезрелой земляники; оран­жевые, точно большое солнце в августовский туман; бордо­вые от луковой кожуры. Ребятня с радостным ором кида­ется подбирать их в подолы рубах, тюбетейки, картузы. Женщины утирают платками радостные слезы, даже лошади, запряженные в сеялки, переминаются с ноги на ногу и тревожно ржут, словно чувствуя волнующую важность мо­мента.