Рассуждая так и уговаривая себя, Исхак взобрался по лестнице на гору над пристанью, перевел дух. Ладно, тут можно посидеть спокойно, раз билет уже есть, посмотреть на Каму. Место тихое, далеко вокруг видно...
Неподалеку от лестницы собрались пожилые татары с ручными тележками. Один из них подошел.
— Куда отвезти джигита?
— В самую Казань! — буркнул Исхак, отходя в сторону. Но ага не обиделся, кивнул добродушно и, вернувшись
на прежнее место, снова сел на корточки.
Исхак тоже опустился на траву: ноги гудели. Едва сел, сразу разморило, потянуло ко сну, Исхак таращил глаза, глядя на Каму, на синие леса на той стороне. Вот со стороны Казани показался крохотный пароход, загудел хрипло и протяжно. Народ на пристани зашевелился, старики с те­лежками тоже поднялись, подошли ближе к лестнице. Па­роход загудел еще раз и, выпустив клуб черного дыма, при­стал. Навели трапы, из недр парохода стал появляться на­род, поползли по лестнице тяжело нагруженные мужчины, женщины с детьми, замелькали солдатские гимнастерки.
— Солдаты возвращаются!— крикнули в толпе, сгрудив­шейся у лестницы.
Исхак, вскочив, тоже присоединился к глазеющим. Ста­рики с тележками зашумели, начали весело приветствовать первых появившихся, звенящих орденами и медалями солдат.
— Хэй, живой человек хоть когда-нибудь да вернется!
— С приездом вас, джигиты! С победой! Возвращаются отцы, сыновья, женихи, мужья. Все-таки хоть кто-нибудь да возвращается…
Искреннее оживление вокруг и скупые слезы радости встречающих подействовали возбуждающе на Исхака. Он, тоже радуясь, с какой-то неясной надеждой глядел на поднимавшихся по бесконечно уходящей вниз лестнице солдат.
Кто-то окликнул его:
— Исхак, ты?
Исхак, не узнавая, глядел на высокого старшину с не­большой бородкой и усами над полной верхней губой. За плечами у него был вещмешок, на груди два ордена и медаль.
— Не узнаешь? Гляди лучше!— усмехнулся старшина.
— Хусаин?..
— Узнал все же? Ждешь кого-нибудь?
— Да нет, сам уезжаю...
Держась за руки, Хусаин и Исхак отошли в сторону. Помолчали, разглядывая друг друга. Оба, конечно, сильно из­менились за эти годы. Столько воды утекло...
— Куда уезжаешь?
— В Казань, учиться. А ты совсем в деревню?
— Совсем... На чем ты приехал? Не захватят меня?
— На подводе, пойдем посмотрим...
Юноши пошли к элеватору, но подвод из Куктау- уже не было. Хусаину ничего не оставалось, как дожидаться утра. Они снова вернулись на пристань, сели на траву на бугре.
— Это что за крест?— спросил Исхак.
— Польский орден.
— Большим ты человеком стал, Хусаин...— с некото­рой завистью пробормотал Исхак.
— Где нет лейтенантов, там мы генералы!— Хусаин, сняв фуражку, платком вытер вспотевшую голову.— Надо бы заставить и челюсти поплясать. Ты не против?
— Я, как пионер,— всегда готов!
— Сало твердоносого употребляешь?— спросил Хусаин, доставая из вещмешка консервную банку и хлеб,— Который бегает: чух-чух-чух!
Исхак расхохотался:
— Поросенок? Я бы употреблял, да редко достается! Он тоже вынул из баула яйца, лепешки, две головки лука
и соль. Постелили газету, все разложили на ней.
Нарезав хлеб, Хусаин намазал на него сало, облупил яйцо:
— Ну, как?
— Идет, не задерживается!— Исхак, смакуя, откусил от краюхи хлеба с салом,— В деревне на такую еду не рас­считывай. Самое лучшее — блины из ушкая.
— Вроде даже и не слышал. Что такое?
— Режешь картошку толстыми ломтями, кладешь на кир­пичи пода, после, как печь протопилась. Ничего, тоже ло­пать можно... Особенно когда брюхо подведет — так и ле­тит, аж за ушами потрескивает!
— Не страшно,— усмехнулся Хусаин.— Не такое за войну повидала головушка. Председателем все Салих Гильми?
— Он.
— Вот это похуже дело.
— Конечно, похуже... Да куда денешься? Мужчин, кроме Салиха, в деревне почитай что и нет. Осталось на весь кол­хоз шесть лошадей, на них и возим, и пашем, и пляшем воз­ле них.
—- Теперь ясно, почему ты из деревни тягу даешь.
— Ты же знаешь, в какой я институт иду!— оскор­бился Исхак. -
— Ладно, я шучу.— Хусаин похлопал его по руке.— Ешь, не огорчайся. Ваш год счастливый — дошел черед, война кончилась. Учись, возвращайся в деревню, агроном нужен... Мне вот учиться не придется. Мать плоха очень, да и дети брата убитого на мне остались...