— Чего ее спрашивать? А если ей в голову взбредет ос­таться? Ни роду, ни племени здесь, зачем ей дом? Пусть сын содержит, а то нажрал шею...
— Исхак работает на ответственной работе,— сказал Хусаин мрачно. Он, как и все присутствующие, знал, что Салих зарится на черноземный участок старушки Махибэдэр. На его собственном огороде была плохая глинистая почва.
— За каким чертом нам его работа?— взорвался Са­лих.— На агронома учился, а что делает? Хлеб растит? Молоко производит?
— Не наше это дело. И ты, Салих, Махибэдэр не под­гоняй,— сказал Хифасулла.— Есть ли в колхозе человек, который работал больше нее? Да и не уедет она сама. Кровь не отпустит.
— Кровь! Сказки-то не плети... Тебе что, ты первый дом получишь. Вот и щедрый...
Пока погорельцы тихо, незлобно переругивались в прав­лении, старая Махибэдэр бродила по картошке, скликала разбежавшихся цыплят. И всего-то имущества у ней оста­лось — цыплята, большая подушка в полосатой наволочке, выброшенная кем-то на огород, перина, медный самовар с сильно помятым боком, ткнувшийся краном в землю, да ста­рое волосяное сито, валяющееся рядом.
Домик у нее был маленький, построенный в нужде вдо­вий домик, крытый соломой,— хорошая пища огню. Раз лизнула по домику, раз по сарайчикам — и все. Пепел.
Нет теперь у старой Махибэдэр угла, худо-бедно, а все же жизнь прожила, детей вырастила, мужа схоронила... Цыплят жаль, живые души. Неужто тоже сгорели?
Старуха, спотыкаясь, спустилась по меже вниз, снова хрипло покричала цыплят, но они не появлялись. Тогда она, набрав воды в деревянное ведро, напилась и присела на перевернутое корыто, валявшееся возле колодца. Убрала под платок спутанные седые волосы, застыла так, неподвиж­но глядя на улицу.
В этом году на лабазе ласточка свила гнездо. Уж села выводить птенцов, бедняжка…
Выдралась из зарослей чертополоха кошка, подошла к Махибэдэр, начала тереться об ее ноги, выгибая спину и мурлыкая.
«Есть, наверное, хочет»,— подумала Махибэдэр, ясно представив блюдечко с молоком на полу возле печки. Где теперь тот пол и то блюдечко?
— Пойдем,— сказала она, вздохнув.— Уж тебе-то еды можно найти...
На улице кричали, разыскивая ее. Взяв кошку на руки, Махибэдэр побрела к торчащим, точно занозы, обгорелым столбам, оставшимся от ворот.
Погорельцев разобрали по своим домам родня и близ­кие друзья. Махибэдэр увела к себе ее подруга Зулейха, захватив перину, подушку и самовар: невелик скарб, но все пригодится. Попили чаю, посидели, обсуждая случив­шееся, только старой Махибэдэр не сиделось. Ее снова по­тянуло на пепелище.
Покосившиеся столбы все еще дымились в сумерках, едко пахло. Над рекой, внизу за огородами тек не то туман, не то дым.
— Вот во время войны так пахло, как в освобожденные деревни входили...— донесся до старой чей-то голос с сосед­него пепелища.
— Ох, беда-беда...— вздохнула Махибэдэр.— Теперь всему конец, все пропало. Дом, сарайчики — все обратилось в пепел, и родных нет никого, чтобы поддержать, защитить тебя... Кому какое дело, что здесь твоя жизнь, прошла? Исхаку об этом не расскажешь, у него каменное сердце!.. Ни­чего не поделаешь, придется ехать к нему в город. Ох, беда-беда...
У других сыновья как сыновья, дочки как дочки. Жи­вут своей семьей в доме с родителями, дружно живут. Де­тей растят. Не повезло Махибэдэр с детьми, не повезло. Если бы жив был Нурислам... Если бы она жила со своим стари­ком,— ничего бы ей не было страшно, хоть весь мир пойди прахом!
Только нет Нурислама... Исхаку, младшему из их детей, как раз сравнялось тогда четыре года. Нурислам был в Кырынды на пахоте. Боронильщика ужалила гадюка. Ну­рислам, положив мальчика поперек седла, поскакал в де­ревню. Решил спрямить путь, направил коня через рожь, под гору. А там была старая яма, из которой когда-то брали известь для обжига... Нурислама нашли на дне этой ямы с разбитой головой, тут же стонала лошадь с переломанным хребтом. Мальчик был жив...
У Махибэдэр после смерти мужа осталось трое детей.
О нужде, которая прочно поселилась с тех пор в их доме, знает только она: работала из последних сил, от зари до полуночи, стараясь, чтобы дети были сыты и обуты, чтобы сиротство не покалечило им души, не лишило человеческой гордости. Все трое получили образование. Мать мечтала: выучатся, придет и ее очередь отдохнуть, порадоваться, глядя на достаток в доме.