За эту зиму он сильно вытянулся и еще больше поху­дел. Мать, наверное, замечала взрослую тоску в его глазах, гладила его ладонью по спине, говорила, смахивая слезин­ку радости:
— Совсем взрослым парнем стал, сынок!
Лето обещало быть изобильным. Весной прошли щедрые дожди, потом наступило мягкое тепло. Буйно зазеленели луга и склоны холмов, даже там, где веки вечные было голо, теперь запестрело обильное разноцветье, в траве на солнеч­ных склонах заалела земляника. В пруду прибавилось рыбы. Бели раньше рыбу удили для забавы и азарта, то те­перь запросто можно было наловить на два-три хороших жарева чебачков и голавлей. Буйно пошли в рост и хлеба. Во ржи человек рисковал заблудиться, а в яровых не видать было коня с дугой.
Исхак уже который год летом ходил в колхоз на работы. Сестры и мать работали в овощной бригаде, Исхак — в по­леводческой. К осени ему сестрами была обещана тальянка с медными басами в награду за труд.
В один из июньских дней вороной жеребец привез та­рантас, в котором сидели Хаерлебанат и Сания.
Еще за неделю до их приезда Исхак отодрал с окон доски, а мать и сестры помыли в доме и в сенях полы, вытерли вез­де пыль, чтобы Хаерлебанат и Сания вошли уже как бы в
обжитой дом. Однако Исхак, хотя он тоже принимая уча­стие в этой коллективной уборке, зайти к Сании днем по­стеснялся. Встретились они только вечером.
Исхак томился в этот день, торопя время встречи. Ему казалось, что встретятся — и сразу будут говорить без конца, рассказывать, как думали друг о друге, что думали... Может, он рискнет прочитать Сании свои стихи. Встрети­лись — и молча пошли рядом, искоса поглядывая друг на друга. Изменились, оба изменились — не узнать... Господи, до каких же пор еще им меняться?
Исхак вытянулся, торчат из коротких рукавов большие, словно грабли, кисти рук, корявые пальцы с черными каемками под ногтями. Лицо красное: обветрело в поле. В эту зиму он отпустил по-взрослому волосы, они топорщатся в разные стороны, придают опаленному солнцем лицу какое-то беспокойное, неуверенное выражение.
Хотя они почти одного роста, Сания рядом с Исхаком кажется совсем взрослой.
Она подросла за этот год в общем немного, но уже офор­милась в складную девушку с тонкой талией и полной грудью, икры ног стали стройней, щиколотки тоньше. Косы она теперь укладывает на голове венком, лоб от этого ка­жется выше, а взгляд лучистых черных глаз мягче.
Они шли рядом, не касаясь друг друга, чувствуя какое-то внутреннее разочарование от этой вдруг наступившей слож­ности отношений, от неожиданной «взрослости». Столько го­товились сказать, пока жили поврозь, а теперь слова не шли с языка, да и нужно ли было говорить их, эти слова, копились-то они для другого, родного человека! А рядом идет чужой... Исхаку просто заплакать хотелось. Разве этой взрослой кра­сивой девушке нужен он, длиннорукий подросток, нужны его неумелые стихи? А он-то так мечтал, так торопил сердцем эту встречу!..
Не сговариваясь, они свернули к кустарнику Ахми, сели на «свое» место, молча глядя на серебряную бескрай­ность полей, сливающихся с горизонтом.
— А запруда где? — спросила Сания дрогнувшим от неловкости голосом: безмолвие окружило, и придавило их, чтобы нарушить его, требовалось усилие.
— Плотина прорвалась...— ответил Исхак, и Сания вдруг, услышала новые для себя басовито-мужские нотки в его голосе.
— Почему она каждый год прорывается?
— Теперь половодье с каждым годом становится все бо­лее бурным.
— Почему, Исхак? Речка все больше мелеет, а половодье сильнее становится?
Исхак вздохнул глубоко, улыбнулся. Уж это он умеет объяснить Сании, это его конек! Он давно уже читает книжки
по сельскому хозяйству, вырезает статьи из газет. Гото­вится стать агрономом...
— Леса вырубают, Сания... Дождевые вешние воды не поглощаются землей, не успевают. Кое-как окропят поверх­ность и стекают ручьями. Леса — водяные копилки, а их вырубают.
— Почему? Неужто люди не понимают, чем это грозит?
— Не знаю, Сания... Когда-нибудь, может, буду знать.
Хотелось бы.
Теперь стеночка, воздвигнутая между ними в начале встречи, будто сломалась. Наступила прежняя простота. Исхак вскочил, протянул Сании руку, и они зашагали, взяв­шись за пальцы, по гребню холма, освещаемые луной.