ПРИ СВЕТЕ ЗАРНИЦ

1

В самый летний зной, когда соломенные крыши и плетен­ные из прутьев сарайчики для скота так накалялись к по­лудню от солнца, что и без огня готовы были вспыхнуть, в деревне Куктау начался пожар. Бестолковая сноха Латыповых вытряхнула из самовара тлеющие угли в деревянный лоток, оставила на лабазе, а сама ушла в огород.
К тому времени, пока подоспели пожарники из райцентра, огонь перекинулся уже на крышу восьмого дома: день был ветреный. Восьмой дом отстоять не удалось, девятый раски­дали подоспевшим с поля трактором, дальше огонь не пошел.
На подмогу прискакал народ из соседних деревень, вместе с пожарниками протянули шланг до запруды, поливали тлеющие головешки на пепелищах, пока на дне запруды не показались тина да бьющиеся на мели мальки.
Пожар задержали, и все же на месте восьми хозяйств остались только почерневшие печи и дымящиеся головни. Хозяева-погорельцы, собирая на огородах выброшенный вто­ропях скарб, утешали себя, что случись это ночью,— сгорели бы вместе с детьми. Не только барахлишко спасти, скотину бы вывести не успели.
Вечером, кое-как согнав скотину, ошалело бродящую по улице в поисках знакомых ворот, погорельцы потянулись в правление колхоза.
Председатель Хусаин Муратшин, отряхнув засыпанную гарью кепку, оглядел собравшихся. Когда тушил пожар, в веко ему попала отскочившая от бревна щепка, глаз за­плыл, левая сторона лица опухла.
Погорельцы сидели непривычно тихо, в пропахшей ды­мом, порванной, прожженной искрами одежде, подавленные происшедшим.
Молчал даже обычно болтливый старик Хифасулла, громко вздыхал, прикрывая фуражкой прожженную на шта­нах дыру.
— Где тетка Махибэдэр?— спросил Хусаин. Погорельцы переглянулись, словно бы не поняв вопроса,
потом старуха Латыпова сказала:
— Я видела, когда шли сюда, она на огороде у себя цыплят скликала. Разбежались, что ли, от пожара или сго­рели?
— Сказали ей, что надо прийти в правление?
— А как же!— заторопилась опять старуха Латыпо­ва.— Только зачем ей сюда? Дом ей не нужен... Сын зовет в город, вот и поедет.
Погорельцы, обрадованные тем, что разговор свернул как бы в сторону от несчастья, заторопились, перебивая друг друга:
— Ясно уедет!
— Зачем старушке Махибэдэр дом? Солнцем клянусь, Хусаин, правда! Пусть едет к сыну, он на хорошем месте служит, в центре Казани живет, в машине разъезжает!
— Городские одни белые калачи трескают!
— Разве здесь старуха увидит то, что у сына попробует?
— Мы и то подумываем: не податься ли всем гуртом в город?
У Хусаина сильно болели бровь и веко. Он намочил у бачка носовой платок, приложил к синей опухоли. Стало вроде меньше дергать.
— Нет, без нее решать этот вопрос нельзя,— сказал он твердо. И попросил девушку-счетовода: — Сестра, добеги до фельдшерицы, пусть пройдет по дворам, опросит, кто об­жегся или ранен при пожаре. Поможет, если надо. Заодно и старушку Махибэдэр пусть навестит. Может, заболела с горя, потому не пришла?— Когда девушка вышла, спросил: — Так что же делать будем, товарищи?
Снова наступило молчание.
Все понимали, что вот-вот должна начаться жатва, по­спел горох на косогоре — где взять столько рабочих рук, что­бы поднять сразу девять домов? Да и лес не вдруг достанешь, места кругом степные, каждое бревно на вес золота. И то, что старушка Махибэдэр вроде бы решила, взяв в охапку пе­рину, отправиться к сыну в город, было совсем неплохо. Конечно, прямо никто не говорил, что первым нужно ста­вить его дом, однако каждый считал свое положение более бедственным.
После долгих споров решили все же начать с дома ста­рика Хифасуллы. Во-первых, он сам плотник и семья у него большая — рабочих рук много, во-вторых, это его дом рас­катил трактор, часть бревен годилась в дело.
— Где другим лес достать?— вслух подумал Хусаин.— Ведь еще восемь домов, легко сказать.
— Ты, Хусаин, зря все же старую Махибэдэр счита­ешь!— раздраженно возразил Салих Гильми.
— Не зря. Человек всю жизнь в колхозе проработал, а теперь что же? В шею ее вытолкать? Пусть уж она сама решит — ставить ей дом или не ставить.