Вот она идет! Расплылась в улыбке, показывает все свои мелкие крепкие зубки, а Чулак- стоит, широко расставив ноги, и от удовольствия кряхтит, усы шевелятся, как
у кота, увидевшего мышь.
Маулиха-апа останавливается напротив Чулака, а за не стоит Карима, словно белый столб. Послушать ихнюю бол­товню и нам с Рафгатом хочется, и мы подвигаемся к ним. А тут подошли еще две женщины да еще — в одну минуте собрался настоящий базар. С того дня, как началась война, такие базары в ауле возникают то и дело: стоит двоим-троим остановиться, как к ним бежит уже четвертый-пятый: может, какие хорошие хабары есть? Может, немцу шею свернули?
Вот и сейчас в одну минуту собралась целая толпа но разговор получается неинтересный: почему-то жен­щины в один голос нахваливают Маулиху за сегодняшнюю хорошую пастьбу.
— Ай да Маулиха, ай да молодец!..
— Ведь на ниточке сегодня скотину пригнала!
— Заворожила она коровушек!
— Каждый день без ног оставались, а сегодня байрам!
— Наша Маулиха не подведет!..
У женщин развязались языки, каждая рада случаю потараторить, а Маулиха-апа цветет, раскраснелась, развол­новалась, улыбается, но вдруг — странное дело! — вдруг как заплачет, мелкие, как бусинки, слезы закапали из глаз. Ну и ну! Твердая женщина Маулиха, язык у нее, что острая бритва, а тут не стерпела похвалы, расплакалась!
В нашей добропорядочной семье, где все старые, добрые обычаи строго соблюдались, частенько старшие с осуждением говорили о жизни и повадках Маулихи. Не раз слышалось в таких разговорах и имя ее мужа Биктимера. У них в доме было восемь женщин, но всю женскую работу делал Биктимер. И полы мыл, и воду носил, и корову доил, и даже муку просеивал, что вообще не делал, наверное, ни один татарин-мужчина. Маулиха-апа славилась не только своим подвижным подолом, но и своей ленью. А вот ей на язык дважды плюнул шайтан, это уж так! Я сам слышал ее выступления на колхозных собраниях, куда иной раз ходил с отцом. В клуб на собрание Маулиха приходила первая,
приходила еще днем и занимала место в президиуме. И на собрании выступала раза по два, не меньше. О чем бы речь на собрании ни шла,— о севе или уборке, о сборе средств в пользу МОПРа или о прополке картофеля,— Маулиха-апа го­ворила свое:
— Мы, некогда угнетенные мусульманские женщины, извечно были рабами своих мужей. Теперь свабуда! Теперь власть наша! Теперь вы не можете заставить нас мыть вам ноги? В книге сказано: женщины имеют одинаковые права с мужчинами, даже больше прав, так как они женщины. Значит, мужики должны побольше потеть.— В то время она ходила в красной косынке, развевая длинным подолом платья с оборками и пышными рукавами, со значками МОПРа и ПВХО на груди. Особенно любила она поговорить с приезжими уполномоченными и корреспондентами, которые в то время бывали у нас часто, потому что колхоз был богат и знаменит, и почти каждый год Маулиха-апа дарила своему рыжему Биктимеру то беленького ребеночка, то ры­женького, а то и вовсе цыганенка.
Но одними речами на собраниях сыт не будешь, при­нялось и Маулихё-апа выйти на колхозное поле. Но во всякой работе она была последней. И тогда ей стали делать замечания, а однажды на большом куске фанеры нарисовали такую карикатуру: Маулиха-апа сидит верхом на черепахе. Тогда она вовсе перестала ходить на работу, бушевала, грозилась подать жалобу, сжечь позорную фанеру, и даже на собраниях перестала появляться. Но уж это, кажется, было выше ее сил, и вскоре она опять стучала крепкими кулачками по трибуне: — Наша дорогая Советская власть открыла дорогу угнетенным женщинам Востока в светлую-пресветлую жизнь, дала свабуду, подняла нашу цену! Давайте пользо­ваться данной нам свабудой, не будем мириться с гнетом мужчин! Мы, мусульманские женщины... Из задних рядов кричали: — Ты хорошо пользуешься свободой!.. Но Маулиха-апа не слышала ничего, кроме своего голоса. И ничего не видела, даже покорного мужа Биктимера, кото­рый, сидя на корточках у самой двери, все время дымил табаком...
Но уж давненько Маулиха-апа не оказывалась в центре внимания людей, давненько не слышала она ни слова похвального, ни сочувствия, ведь даже тогда, когда провожала на фронт мужа, слишком мало гостей переступи­ло щербатый порог этого лихого дома. А тут вдруг превозно­сят до небес!..